ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Я дельфин
Мучительно прекрасная связь
Пирог из горького миндаля
Принц Дома Ночи
12 встреч, меняющих судьбу. Практики Мастера
Жизнь, которая не стала моей
Кишечник и мозг: как кишечные бактерии исцеляют и защищают ваш мозг
Небесный капитан
Охотник за идеями. Как найти дело жизни и сделать мир лучше

Секунда – и я лежал на кровати. Смех вдруг стал душить меня. Смеялся от чистого сердца и не заметил, когда Галина Николаевна убрала руки. А раскрыв глаза, оборвал смех: она стояла рядом возле кровати, вздрагивала, точно в приступе тропической лихорадки, и беззвучно плакала. Слезы, наполняя ее глаза, стекали по щекам – она их не вытирала. Бисеринки сбегали на крахмальные лацканы халата, пятнали их. Что-то дрогнуло у меня внутри, будто оборвалась невидимая перенапряженная жилка. Чудачка! Слезы. Поняла эту минутную глупую слабость? Вот тебе и на…

Мне вдруг стало стыдно, неловко.

– Глупенький, глупый! – сквозь слезы повторяла она с легкой укоризной, ласково, будто чему-то радуясь, и, отойдя к окну, торопливо, спешно запахнула створки, звякнула шпингалетами. Испуганно взглянув на меня, боком вышла из палаты.

И не успел я еще сообразить, что все это означало, – за сестрой только закрылась дверь, – как появился врач: без шапочки, на сухопаром лице щеки впали ямками, взгляд строго сверлил, щупал. Секунду стоял, точно старался понять, что тут произошло. Позади из-за его плеча глядели мокрые, настороженные глаза "мигенькой".

Шагнув к кровати, врач остановился, строгий и костистый, словно каменное изваяние.

– Что же это вы, молодой человек, вздумали? – нижняя губа его заметно тряслась. – Покончить с жизнью не геройство – малодушие, бороться за нее – вот удел сильных. Девица какая-то отвернулась, и уже нервишки распустил? Вы что же, тут, на земле, уже свое дело сделали, а? Спросили бы, – голос стал сухим, жестким, – посоветовал бы более рациональный способ.

Непроницаемо, строго смотрели его глаза – подернулись белесо-дымчатым налетом, – то ли от еле сдерживаемого гнева, то ли от физической усталости: Галина Николаевна утром говорила – ему в этот день предстояло сделать две сложные операции.

Он прошелся – два шага вперед, два назад. Остановился, взглянул из-под бровей:

– Есть у меня желание принять соломоново решение. Был бы карцер, отправить вас туда денька на три, заняться анализом и самоанализом полезно…

– Я уже был… за самоволки, а тут?

– За малодушие, молодой человек.

Он резко пододвинул стул, сел, напряженно выпрямившись, точно ему что-то мешало занять более удобную позу. Сухость отразилась на лице. Сказал тихо, но с гневом:

– Черт вас подери! Что, скажите, вы в этой жизни поняли, что она вам уже не интересна? Да, умереть – это акт человеческой жизни, но ускорять его приход – есть патология, молодой человек! Надо встречать его с достоинством, и только тогда, когда он – неизбежность. Понимаете – неизбежность? Павлов лежал на смертном одре к нему постучались. "Нельзя. Павлов занят, он умирает", – так ответил этот человек. Но он ведь глыбы в науке сдвинул! А другому ученому сообщили, что он должен умереть, и тот спросил: "Сколько времени осталось? Я должен закончить работу". Понимаете это самообладание? И, извините меня, молодой человек, вы, как самовлюбленный мифический Нарцисс, не можете оторваться от своего отражения. А попробуйте-ка разобраться, что к чему…

Я не перебивал его, молча лежал, вперив глаза в слабо освещенный потолок палаты. Думал: пусть ругает! Мне даже интересно, весело слышать его раздраженный, гневный голос. И удивительно – от его колючих, резких слов по жилам ощутимо, упругими толчками разливались спокойствие и сила. И вдруг я уловил тонкий, но явственный звук колокольчика. Нет, это не тот звон, который раньше заполнял всю голову, колотил, стучал в висках. Где он родился: в голове, в жилах? Но он подзванивает, затихает, одинокий колокольчик в широкой степи, снова принимается длинькать – тонко, нежно, будоража, волнуя каким-то щемящим чувством.

Понял ли подполковник, что я его не слушаю, не знаю, но поднялся – все тот же строгий, сухой.

– Введите ему десятипроцентный бром, коль сам не умеет держать свои нервишки в руках.

И вышел, не простившись.

Меня колотил веселый бес. Бром так бром. Пусть что угодно, – кажется, я кое-что уразумел в этот вечер.

Сбросив одеяло, решительно сажусь на кровати.

– Давайте, Галина Николаевна!

Она растерянно смотрит на меня, в напряженном удивлении подняв брови: как все расценивать?

19

Нестерпимо яркий оранжевый клубок медленно, огненной каруселью вертелся перед глазами – на него было больно смотреть, больно разлепить глаза: сразу плеснет палящей, обжигающей струей. Клубок накатывался, разрастаясь и расплескиваясь. От яркого блеска, сверкающего потока лучей сердце у меня сжалось, хотелось закрыться рукой, сдавить и без того стиснутые глаза, но почему-то руки не повиновались. И в то же время это был всего лишь испуг: жар не жег, он только странным образом ласково, тепло пригревал, наливая все тело истомой и ленью.

Клубок поплыл в сторону, прозрачный и ясный, реже стало клокочущее вихрящееся огненное пламя, оранжево-алый свет залил все вокруг, всю бескрайнюю степь. Так это же полигон! Вон и островки белого атласного ковыля. И тишина, как в то утро, – сторожкая, ждущая, как бывает перед грозой. Но нет, дали чистые, ясные, небо от земли отсекла четкая, будто циркулем прочерченная пологая дуга горизонта. И вдруг… опять колокольчик, звонкий, острый, тот, который преследует меня все эти дни. Он возник во время разговора с врачом в тот вечер, когда узнал об ответе Ийки. Теперь колокольчик громче, будто по степи скачет невидимая тройка, приближаясь с каждой секундой, – звон все четче, сильнее. Так что же это такое? Что все означает? Почему на душе тревожно, подмывает, волнует непонятное трепетное предчувствие? И сон это или явь, реальное или мираж, подобный тому, какой возникал тогда в степи, на полигоне?

Да, да!… Конечно, это и есть полигон! – теперь уже ясно, потому что к звону колокольчика, блеску света, который плещется перед глазами, точно дробится, отражаясь от воды, прибавились голоса, негромкие, но отчетливые. Ведь это солдаты, наш расчет, пусть не вижу их лиц из-за этого яркого, слепящего солнца. Только откуда здесь и Михаил Васильевич, и "мигенькая"? Так, минуточку. Говорят-то, кажется, обо мне…

– Спит, будить жалко.

– Сюда, мигенькие, вот сюда!

Кто-то очень знакомый сдержанно хихикнул (не Сергей ли), в полсилы прошипел:

– Ракетчик ведь!… Не положено разлеживаться, как у тещи после блинов. Точно!

– Ну уж! Такая строгая у вас, говорите, специальность, а товарища не уберегли. Как это так?

Голос – грубоватый, с прокуренной хрипотцой и тонкой, скрытой иронией – ее я научился обнаруживать у своего врача.

– Точно, промашка вышла, – искренне, с горечью вздохнув, произнес (неужели действительно Сергей?), но тут же снова весело заявил: – Случается и на старуху проруха, главное – вылечится, товарищ подполковник? Лицом чтоб красивый… Девушка, доктор, есть, Надя…

На него сразу в несколько голосов зашикали:

– Тише ты!

– Пошел раскручиваться! Не двигатель же раскрутки…

– Шунт подключи к языку! Приглушит.

– Лучше фильтр – не все пропустит.

– Ну что вы?… Правду же говорю…

– Если, говорите, Надя есть, то обязательно сделаем красивым.

"Надя… Надя… Что это значит? Постойте!" – я дернулся и тут же, испугавшись внезапной мысли, что все исчезнет, как минутное видение, разжал веки. Секунду шально, не веря глазам, смотрел перед собой: гулкими резиновыми ударами отстукивало сердце, щемяще-теплая волна подкатилась к горлу… Почти посередине палаты, подравнявшись, как будто в строю, по команде "Вольно" стоял весь расчет. Только сейчас на солдатах поверх гимнастерок – сахарной белизны халаты. Смешные они в халатах! На Долгове он узок в плечах, шахтерские ручищи вылезли из коротких, чуть ниже локтей, рукавов. Тут они все: Долгов, Сергей, Гашимов, Рубцов, Уфимушкин… Я смотрю во все глаза, боюсь шелохнуться: знаю, пошевелюсь – и слезы брызнут из глаз. Они уже наплыли к горлу, щекотно горячат. Но этого допустить нельзя, никак нельзя.

45
{"b":"10392","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Свой, чужой, родной
Невероятная случайность бытия. Эволюция и рождение человека
Немой
Что мешает нам жить до 100 лет? Беседы о долголетии
Супербоссы. Как выдающиеся руководители ведут за собой и управляют талантами
Криштиану Роналду
Единственный и неповторимый
Эланус