ЛитМир - Электронная Библиотека

— Даже больше, чем ты, — сказал я, задрав голову. Над Байгунмэнь — Воротами Солнечных Часов — медленно вставало солнце, и по небу разливался широкий поток золотистого света. Птиц, которые по утрам обычно сидели на покрытых глазурью плитках карнизов, на месте не оказалось. «Птицы куда-то улетели, — с сомнением проговорил я. — Ты появилась и распугала всех птиц во дворце».

Моя бабка, госпожа Хуанфу, и моя матушка, госпожа Мэн, не ладили никогда. Но в своем отношении к Хуэйфэй обе оказались единодушны. Они невзлюбили ее разом и то, что я души в ней не чаю, считали недопустимым. Недовольство госпожи Хуанфу вызывали якобы простонародные манеры поведения Хуэйфэй, и она пеняла чиновнику, подбиравшему наложниц, за то, что он привел такую девицу во дворец. Ну, а госпожа Мэн, которая ко всем красивым девушкам относилась с инстинктивной ревностью, считала Хуэйфэй лисой-обольстительницей в человеческом образе,[31] и была уверена, что та своими развратными деяниями непременно накличет беду на дворец и даже повлияет на будущее страны.

Я хотел, чтобы Хуэй Сянь, эта девушка из Пиньчжоу, стала первой государевой наложницей — «гуйфэй», а две эти женщины, действуя сообща, чинили мне всяческие препятствия. Это не давало мне покоя всю весну. Что я только не предпринимал, чтобы доказать, что моя любовь к этой девушке послана небом. Она единственная во дворце, кроме меня, страстно любила птиц, а ее непосредственность и наивность прекрасно подходили моей одинокой натуре. Но эти две узколобые, злобные женщины воспринимали мои слова, идущие от самого сердца, как полный бред. Они совершенно безосновательно считали, что на это меня подстрекает Хуэй Сянь, и поэтому еще больше вымещали на ней свою злобу.

Сначала госпожа Хуанфу вызвала Хуэй Сянь в Зал Парчовых Узоров и, учинив ей длительный допрос с глумлением и унижениями, без обиняков заявила девушке, что впредь ей больше не позволяется соблазнять государя. Вслед за этим моя матушка, госпожа Мэн, привела Хуэй Сянь в мрачный холод дальнего дворца, чтобы та своими глазами полюбовалась на бывших дворцовых наложниц, изуродованных в результате различных наказаний. «Ты этой дорожкой хочешь пойти?» — усмехаясь, спросила она потом у Хуэй Сянь. Та со слезами на глазах покачала головой: «Ваша рабыня ни в чем не виновата». — «Что значит „виновата"? — холодно ухмыльнулась моя матушка. — Проступки совершают люди, но кто виноват, а кто нет, решают другие люди. Послушай, что я тебе скажу: соблазнить правителя ничего не стоит, но и отрезать тебе нос, выдавить глаза и бросить в Холодный дворец — тоже дело нехитрое».

Все это я узнал позже от своего верного раба Яньлана.

Хуэй Сянь держали взаперти в Уляндянь — Безбалочном Павильоне одного из боковых флигелей дворца, и все это время я мог лишь посылать через Яньлана из Зала Чистоты и Совершенства бесчисленные любовные послания.

Нескончаемые любовные страдания по девушке из Пиньчжоу пробудили во мне желание писать стихи. К управлению государством всю ту мучительную весну я не проявлял никакого интереса. Целые дни я проводил в Зале Чистоты и Совершенства, с упоением изливая под пером свои чувства и создавая различные сорта бумаги для стихов «дворцовой поэзии», чтобы, дождавшись ночи, когда все вокруг затихало, доставить свои вирши через Яньлана в Безбалочный Павильон в руки Хуэй Сянь. Занимался я стихосложением самозабвенно, хотя на самом деле это была печальная игра с запутанными и несуразными душевными переживаниями. По щекам у меня текли слезы, когда тихими весенними ночами, глядя на свет луны и мерцающие звезды, я читал вслух стихи Ли Цинчжао[32] и ощущал себя уже не знаменитым правителем, а отчаявшимся влюбленным ученым литератором, тоскующим о напудренной красавице, и это преображение вызывало во мне страшное смятение и грусть.

Впоследствии мои сентиментальные излияния, собранные в сборнике под названием «Записки из Зала Чистоты и Совершенства», быстро разошлись по всему царству Се и многим соседним странам. Писать на бумаге для «дворцовой поэзии», подобной той, что увлеченно изготавливали мы с Яньланом, в том числе на бумаге с хризантемами, красными пионами, золотыми блестками, на разноцветной бумаге, напудренной бумаге и бумаге с прочими изысками, стало модно у ученых мужей и богачей. Одно время было очень в ходу использовать такую бумагу в подношениях и подарках, но к этому мы вернемся в другой раз.

Однажды ночью, когда моросил дождь и дул свежий ветерок, Яньлан тихонько провел меня через потайную калитку за рощей пятнистого бамбука к Безбалочному Павильону. Замечательное наследие придворных мастеров прошлых лет, громадный Безбалочный Павильон был сооружен без единой крышной балки и не имел оконных проемов. В нем располагался лишь гигантский алтарь для жертвоприношений и воскурения благовоний духам славных основателей царства Се. Что заставило госпожу Хуанфу и госпожу Мэн выбрать местом заключения Хуэй Сянь именно это место? Может быть, то, что там не было балок, и она не могла удавиться, избрав этот традиционно женский способ выражения несогласия; или, возможно, эти две дамы удалили ее в мрачный, темный и пустынный зал, чтобы с присущим женщинам долготерпением и тонким расчетом медленно, но верно довести ее до смерти. А, может, это было лишь наказание полным равнодушием. Отягощенный бременем подобных мыслей, я дотронулся пальцами до покрытой зеленоватым мхом стены. По всему телу прокатилось ощущение чего-то леденящего и скользкого, и мне почудилось, что я прикоснулся к вратам смерти.

В просторном помещении павильона мелькнул огонек свечи, высветив исхудалые формы девушки, которая, печально повесив голову, стояла лицом к стопке листков со стихами. Рядом были аккуратно составлены восемнадцать клеток для птиц, все пустые. Во время этого кошмарного восемнадцатидневного заточения Хуэй Сянь я ежедневно посылал с Яньланом в Безбалочный Павильон по одной птице разных пород, чтобы ей не было одиноко. Кто мог ожидать, что она их всех выпустит. На сердце стало пусто, как в этих клетках. Я не произнес ни слова, пока Хуэй Сянь вдруг не очнулась.

— Простите меня, государь. Ваша раба выпустила всех птиц, но это не нарочитый отказ от ваших милостей.

— Почему же ты тогда их выпустила? Разве ты не говорила, что любишь птиц?

— Ваша раба не виновна, не виноваты и эти птицы. Мне показалась невыносимой мысль, что они будут страдать вместе со мной. — Обвив мои ноги руками, Хуэй Сянь упала на колени и разрыдалась. После стольких дней разлуки ее звонкий девичий голосок звучал тихо и жалобно, совсем как голос зрелой женщины. — Прошу вас, государь, не думайте, что я не оценила вашей доброты. Ваша раба уже не та, прежняя, и душа ее мертва, а ее чистое тело еще живет лишь ради вас. Свои истинные чувства я доверила птицам и послала их вам, государь. Не сделай я этого, мне и после смерти не суждено было бы обрести покой.

— Я нисколько не виню тебя. Я не знаю, кого винить. Но одна из этих птиц, пестрая иволга, была ручной, и ей не улететь далеко, она может умереть на полпути. Не надо было отпускать эту иволгу.

— Пестрая иволга уже умерла, а так как вашей рабе негде было ее похоронить, я устроила ей саркофаг из своей шкатулки для туалетных принадлежностей. — Хуэй Сянь с благоговением вытащила из-за алтаря шкатулку из сандалового дерева, открыла крышку и стала мне показывать.

— Чего тут смотреть, возьми да выбрось, раз сдохла, — замотал головой я. Мертвая птица уже страшно смердела, но Хуэй Сянь продолжала держать шкатулку, как что-то священное. Такой способ похоронить птицу заставил меня много о чем задуматься. Взявшись за руки при тусклом свете свечи, мы смотрели друг на друга, и на ее явно изможденном лице я заметил какую-то недобрую тень. Оказалось, это было перышко, выпавшее перед смертью у прекрасной маленькой птицы. Именно оно скользнуло тенью по милому девичьему лицу. Я гладил его, холодное, как лед, и вся рука у меня намокла от слез.

вернуться

31

Лиса-обольстительница — персонаж многих произведений китайского фольклора и классических произведений, в частности, «Рассказов Ляо Чжая».

вернуться

32

Ли Цинчжао (1084–ок. 1151) — знаменитая китайская поэтесса эпохи Сун.

20
{"b":"104275","o":1}