ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Золотинка исчезла. Потерялись понятия, самые названия вещей — не осталось слов. То, что она ощущала, не состояло из слов и понятий, окружающий мир был нераздельным, переливающимся из одного в другое впечатлением, которое, не имея вносящих порядок названий, не удерживалось в памяти. Золотинка — то, что сталось теперь с Золотинкой, — не слышала и не воспринимала мерного жужжания, которое издавала она в полете. Пространство вокруг нее слагалось из противопоставлений светлых и темных пятен, из пронизанных солнцем цветовых далей; все это не имело пределов, а выплывало из смутной дымки по мере полета и растворялось в мареве клубящегося света. Но шум запахов, их несмолкающий беспокойный гомон, разноголосица ароматов давала ей исчерпывающее представление обо всем, что находилось впереди, что оставалось сзади, со всех сторон многомерного пространства. Сладостные дуновения и темные завихрения угроз давали понятие о протяженности и глубине, тогда как свет и тени, краски не позволяли проникнуть дальше поверхности предметов. Запах шиповника и был весь куст во всем его важном и сложном значении, в то время как зрительный его образ, цветы и листья, не имел глубины. Зрительно куст распадался на отдельные, почти не имеющие между собой связи частности: яркая подсолнечная зелень на подлете была совсем не то, что глухомань ветвей, влажный сумрак у подножия куста… Она опустилась в глубокую чашу лепестков, которые поднимались вокруг белоснежными мясистыми склонами, целиком, ничего иного не ощущая и не сознавая, окунулась в дурманящий сладостный дух, и сразу же…

Сверзилась на пол, еще в пчелином своем естестве ощущая, как заскользили под ней небрежно сложенные книги, — грохнулась. Дико озиралась она, ошеломленная нагромождением грубых поверхностей, бессмысленным узором резьбы, покрывавшей основание стола, и чрезмерной правильностью сложенного квадратами потолка.

— Вы не ушиблись? — спросил бородатый старик с печальными глазами и хищным носом… Полуседые волосы до плеч пышно обрамляли худое лицо… Дракулы. Вот кто это был!

Золотинка пришла в себя. Повесть пчелиной жизни, заключенная в безобразно толстой, смятой страницами книге, перевернувшись вверх, валялась на полу.

И больше того вспомнила Золотинка: встал в памяти Юлий и Рукосил, едулопы… все, что занимало ее в страстной человеческой жизни, все то, что бесследно изгладилось из сознания, когда она провалилась сквозь зыбкую решетку букв. Взошло на ум нехорошее подозрение: оттуда куда вошла она с такой беспечностью, можно не возвратиться. Не вернуться совсем. Счастливый случай — своевременное падение на пол спасло рассудок и обратило к действительной злобе дня. Обмазанная медом ловушка ожидала ее на первой же случайно раскрытой странице книги, в первой же случайно подвернувшейся строке. Сколько таких страниц и строк в сорока томах «Дополнений»?

Примостившись на краю стола, Дракула полистывал книгу.

— Дракула, — Золотинка поднялась с пола. — Где вы были? Где вы все это время были, когда я… Что вы делали?

— Читал, царевна-принцесса.

— Много прочли?

— По правде говоря, немного. Почти ничего.

— А где вы сами находились?

— Здесь. — Он был терпелив, но осторожен в ответах.

— Вы не провалились?

— Я, видите ли, — хмыкнул Дракула, — позакрывал двери. На ключ. И смежные комнаты посмотрел. И вот тоже, — указал пальцем. Разбитое окно во двор Дракула задвинул высокой посудной горкой. — Провалиться никуда не возможно. И снаружи к нам никто не провалится. Будьте покойны.

— Но вы что-то читали? Вы уверены, что читали?

— Все какая-то белиберда и невнятица. Через пень-колоду.

— Ладно, — сказала Золотинка. — Дайте то, что читали, а это… что у меня, лучше и не смотрите.

Он бросил на опрокинутый том внимательный, но ничего не выражающий взгляд.

На этот раз Золотинка уселась за стол и нарочно предупредила Дракулу: если зачитаюсь, толкните в плечо. Дворецкий, может быть, и не все понял, но донимать вопросами Золотинку не стал и только кивнул.

Золотинка опасливо заскользила по строкам, убеждая себя не забываться, ни на мгновение не расставаться со своим подлинным я. Это главное. Порука против гибельного забвения.

Это главное, о котором она не позволяла себе забывать, ясное самосознание, мешало ей вникнуть в значение тесно составленных букв. И пока она помнила это главное, решетка букв держала ее своей непроницаемой, но зыбкой поверхностью. Вроде того, как бережно и вкрадчиво человек вступает на тонкий лед, продвигается все дальше, почти не отрывая ног, крошечными шажками, а там и здесь, перекатываясь по ледяному полю, что-то потрескивает…

И вдруг Золотинка очутилась в воде с головой. Она не охнула и только потому не захлебнулась, что по врожденному навыку ныряльщицы сдержала дыхание, отказавшись от суетливых движений. Грудь стиснулась, зажатая внезапно и сильно, мгновения хватило Золотинке, чтобы уяснить себе на какой нешуточной глубине она оказалась — саженей пять. Темно-зеленую толщу воды едва разжижал свет. Дыхания не было, озабоченная только спасением, сильным толчком рук Золотинка послала себя вверх и начала подниматься, выгребая из темноты, из холодной темной глубины к глубинам светлеющим, все более ярким и солнечным, где косяками ходила рыбешка. Облипшее тяжелое платье задерживало подъем, но Золотинка не позволяла себе пугаться — испуг отнимал дыхание, которое и без того кончалось, от нехватки воздуха она чувствовала где-то у переносицы нарастающую боль.

С трудно бьющимся сердцем Золотинка пробила снизу искрящуюся, переливчатую поверхность и выскочила в пологую волну. Судорожно разевая рот, отплевываясь соленой влагой, она увидела сразу во все стороны, сколько можно было охватить взором с гребня невысокой волны, залитый расплавленным солнцем окоем. Пустыня вод. Ни берега, ни паруса. Теперь Золотинка вспомнила, что там, на холодной глубине, где она очутилась, когда впала в книгу, нельзя было обнаружить даже признаков дна.

— Вот те раз! — растерянно пробормотала она, начиная постигать занимательные стороны своего положения.

В открытом море в намокшем, стесняющем платье.

— Вот те раз, — повторила Золотинка, глубоко озадаченная. И приметила скользящий поодаль гребень акулы. — Вот те два, — сказала она, меняясь в лице.

Тут кстати Золотинка сообразила, что находится в книге. Все, что видит и чувствует: тяжесть увлекающего в пучину платья, вкус соли на губах, жар солнца, плеск воды под рукой — все это как бы не существует… Однако невозможно было понять как. Если не существует, то как именно и в чем выражается недействительность совершенно явного, поражающего чувства мира? Можно ли утонуть в воображаемом море и очутиться в пасти условно существующей акула? Будет ли ужасная, но воображаемая смерть Золотинки действительным несуществованием?

Надо свалиться со стула и тем самым вернуться в комнату, подумала Золотинка — ленивое скольжение акулы внушало ей сильнейшее беспокойство. И она принялась барахтаться, полагая, что ее нынешние бултыхания станут каким-то образом передаваться той Золотинке, что сидит за книгой на стуле и читает. Нужно было спихнуть саму себя со стула, чтобы пробудиться от слишком уж явственного кошмара.

Ничего подобного! Никакие телодвижения, подныры в прозрачную зеленую глубину, переворачивание через голову, никакие самые изворотливые упражнения ничего не меняли в поразительно ярких ощущениях и чувствах: вода, блеск солнца и — невозможно обманываться! — скольжение акульего плавника.

В заштилевших водах хищно скользил гребешок акулы.

…Хотелось бы знать, как скоро Дракула сообразит толкнуть меня в плечо? Эти проклятые тряпки, которые не возможно ни одеть, ни снять без целой толпы служанок, вконец меня доконают, где ты найдешь в открытом море хотя бы одну порядочно плавающую служанку? — думала Золотинка, пытаясь настроить себя на смешливый лад — неважно это у нее получалось. С лица отхлынула кровь. Великий Род и Рожаницы! Где там Дракула?! Что стоит ему толкнуть в плечо?! В самом деле… Хоть кричи!

64
{"b":"104336","o":1}