ЛитМир - Электронная Библиотека

Песнь надежды росла во мне и крепла. Живительная влага веры начала пропитывать и смягчать зачерствевшие сердца, совсем как в былые времена. Не стану отрицать, что для многих это было не более чем забавой, скрашивающей жестокое однообразие. Но даже самые закоренелые присоединились к нашим жалобным призывам и среди демонов нашлись такие, что, забыв о призвании, влились в наши ряды. И тогда открылись удивительные вещи: приговоренные сами бросались к печам и простирались на углях и раскаленных камнях, прыгали в кипящие котлы и с наслаждением впивали долгими глотками расплавленный свинец. Боязливые бесы сострадания убеждали их отдохнуть, сделать передышку. Из гнусной ямы ад превратился в святое прибежище надежды и покаяния.

Что-то они там сейчас делают? Должно быть, снова отчаялись и восстали или с тоской ждут моего возвращения, но мне уже не увидеть их взором, исполненным благодати.

А я, отвергший все доводы здравого смысла, я, узревший за всеми пытками лучезарное лицо Бога, сегодня признаю свое поражение. И да будет мне душевным утешением, что это Бог разуверил меня, а не брат Лоренсо. Меня вынудили смиренно признать его своим спасителем, чтобы посильнее уязвить мое тщеславие. Моя гордость, несломленная пыткой, склонится под его жестоким взглядом.

А все от того, что жить я хотел по простоте душевной. Удивительное дело, жизнь по простоте душевной приводит к худшим последствиям. Бога обижает слепая вера, ему потребна вера бдящая, страшащаяся. Я пустил на волю волн добродетели и инстинкты, я пренебрег собственной волей. И вместо того, чтобы вести себя разумно и сообразно, ударился в веру и она возгорелась во мне потаенным, но мощным пламенем, А поступками моими распоряжалась та прихотливая и темная сила, которая движет всем, что ни есть на земле.

Все это внезапно рухнуло, когда я отдал себе отчет в том, что деяния, и дурные и добрые, те, что я полагал такими, — пустопорожние еретические умствования — наилучшим образом записываются на мой личный счет. Бог дал мне возможность удостовериться в том, что все взвешивается и учитывается, поочередно ткнул меня во все мои заблуждения и предъявил позорный отрицательный итог. В мою пользу говорила только вера, вера, глубоко ложная, хотя Бог и решил, что ее не стоит сбрасывать со счета.

Я осознаю, что мой случай только подтверждает предопределение, но мне неведомо, что получится с моей новой попыткой спастись. Бог не единожды укреплял меня в сомнениях и отпустил, не дав ни единого ощутимого доказательства. И вот с тем же волнением, что и некогда, я смотрю взором несведущего дитяти на открывающиеся мне пути. Моя немощь снова здесь, и я все вижу как во сне, и нет у меня про запас никакой истины.

Мало-помалу границы моего тела обретают присущие мне очертания. Смутная расплывчатость сгущается, и я обретаю телесность. Я чувствую, как кожа облекает меня, полагая пределы разливам бессознательного. Ощущения медленно пробуждаются и начинают связывать меня с миром вещей.

Я у себя в камере, на полу. На стене распятие. Двигаю ногой, ощупываю лоб. Губы шевелятся. Я впиваю дыхание жизни и с усилием складываю страшные слова: «Я, Алонсо де Седильо, отступаюсь и отрекаюсь…»

Перед решеткой брат Лоренсо и в руке у него светильник.

1944

ДОГОВОР С ЧЕРТОМ

Хоть я и спешил, в кино я все же опоздал: фильм уже начался. Пришлось разыскивать в темноте свободное место. Наконец я сел и оказался рядом с каким-то ничем не примечательным человеком.

— Извините, — сказал я ему, — не могли бы вы коротко рассказать, что происходило на экране?

— Пожалуйста: Даниэль Вебстер, которого вы сейчас видите, заключил договор с чертом.

— Спасибо. Хотелось бы знать условия этого договора. Может быть, вы расскажете?

— С большим удовольствием. Черт обещает Даниэлю Вебстеру семь лет богатства. Конечно, в обмен на его душу.

— Всего семь лет?

— Договор может возобновляться. Даниэль Вебстер только что подписал его своей кровью.

Этих сведений было вполне достаточно, чтобы понять содержание фильма. Но мне хотелось спросить еще кое о чем. Любезный незнакомец казался человеком рассудительным. И пока Даниэль Вебстер набивал карманы золотыми монетами, я спросил:

— Как вы думаете, кто из них больше рискует?

— Черт.

— Почему же? — удивился я.

— Поверьте, душа этого Даниэля Вебстера представляла не слишком-то большую ценность в момент, когда он решился продать ее.

— Следовательно, черт…

— Будет в убытке от сделки, потому что Даниэль собирается вытянуть из него ужасно много денег. Смотрите!

Действительно, Вебстер сорил деньгами направо и налево. Его крестьянская душа разлагалась. Мой сосед заметил с укоризненным видом:

— Погоди, вот дождешься седьмого года… Я вздрогнул. Даниэль Вебстер внушал симпатию. Я не удержался и спросил:

— Простите, вы когда-нибудь были бедны?

На лице соседа, затушеванном темнотой, появилась слабая улыбка. Он отвел взгляд от экрана, где Даниэль Вебстер начинал уже испытывать угрызения совести, и сказал, не глядя на меня:

— Я не знаю, что такое бедность. А вы знаете?

— Если вы так ставите вопрос…

— Но зато я прекрасно знаю, что могут дать человеку семь лет богатства.

Я постарался представить себе, что это были бы за годы, и увидел улыбающуюся Паулину в новом платье, среди красивых вещей. Этот образ повлек за собой другие мысли.

— Вы сказали, что душа Даниэля Вебстера ничего не стоит. Почему же тогда черт заплатил ему так много?

— Душа этого бедного парня может стать лучше, страдания увеличат ее ценность, — ответил сосед тоном философа и лукаво добавил: — Значит, черт не зря тратил время.

— А если Даниэль раскается?

Моему собеседнику как будто не понравилось сочувствие, проявляемое мной. Он хотел что-то сказать, но из его горла вырвался только короткий гортанный звук. Я настаивал:

— Даниэль Вебстер может раскаяться, и тогда…

— Не в первый раз у черта срываются подобные вещи. Некоторые ускользают из его лап, несмотря на договор.

— Пожалуй, это не очень-то честно, — сказал я, сам не отдавая себе отчета в том, что говорю.

— Что вы сказали?

— Если черт выполняет договор, человек тем более должен его выполнить, — добавил я в виде пояснения.

— Например?.. — Сосед замолчал, явно заинтересованный.

— Например, Даниэль Вебстер, — отвечал я. — Он обожает свою жену. Посмотрите, какой дом он купил ей. Ради любви к ней он продал свою душу и обязан выполнить договор.

Такие доводы привели моего собеседника в замешательство.

— Простите, — сказал он, — но ведь вы только что были на стороне Даниэля.

— Я и продолжаю оставаться на его стороне. Но он должен выполнить договор. — А вы выполнили бы?

Я не успел ответить. На экране появился мрачный Даниэль Вебстер. Богатство не могло заставить его забыть простую крестьянскую жизнь. Его большой роскошный дом выглядел печально. Его жене не шли наряды и драгоценности. Она очень изменилась.

Годы бежали быстро. Деньги сыпались из рук Даниэля, как некогда семена. Но на его поле больше не зеленели весенние всходы, а в душе зрела тоска.

Я сделал над собой усилие и сказал:

— Даниэль должен выполнить обязательство. Я тоже выполнил бы. Нет ничего хуже бедности. Он пожертвовал собой ради жены, остальное неважно.

— Вы хорошо говорите. Вы понимаете его, потому что у вас тоже есть жена, не так ли?

— Я отдал бы что угодно, лишь бы Паулина ни в чем не нуждалась.

— И СВОЮ Душу?

Мы разговаривали потихоньку, однако все же мешали окружающим. Нас несколько раз просили замолчать. Мой сосед, по-видимому, живо заинтересованный беседой, предложил:

— Не хотите ли выйти в коридор? Досмотреть картину можно потом.

Было неловко отказаться, и мы встали. Я бросил последний взгляд на экран: Даниэль Вебстер со слезами рассказывал жене о заключенной с чертом сделке.

2
{"b":"104366","o":1}