ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Homo Futurus. Облачный Мир: эволюция сознания и технологий
Добровольно проклятые
Монстр из-под кровати
Дом учителя
Статистика и котики
Чертовка на выданье
Демонический рубеж (Эгида-7)
Левиафан. С комментариями и объяснениями
Возможно, на этот раз
A
A

— Да, Джек, безусловно тревожит, — ответил Дойл, переключаясь на предложенную тему. — Сейчас я с удовольствием разглядываю эту сверкающую залу, наслаждаюсь атмосферой праздника вместе с этими симпатичными людьми, восхитительной едой, и мне хочется сказать: вот это и есть лучшее, что может предложить нам цивилизованное общество. Все это плоды образованности, достижений науки и социальной эволюции. Но царящее здесь воодушевление иллюзорно. Да и процент тех, кто может позволить себе все это, крайне ничтожен. Пока мы сидим тут и упиваемся собственной изысканностью и утонченностью, в двух шагах от нас существуют люди, жизнь которых представляет собой череду невыносимых страданий и боли. Я хочу спросить себя: если в мире так много несчастных людей, значит ли это, что наше общество чего-то достигло? Какие ценности мы оставим после себя? Что мы завещаем нашим потомкам?

— На эти вопросы трудно ответить, — в раздумье проговорил Спаркс. — Будущее поколение само решит, что мы внесли в развитие общества. Почему одна эпоха оставляет след в истории человечества, а другая предается забвению? Каковы критерии отбора? Что важнее: достижения человеческого разума или деяния человеческих рук? Елизаветинская эпоха подарила нам поэзию, которой мы наслаждаемся по сей день, ибо язык ее понятен нам. Египтяне возвели гигантские пирамиды, но их смысл для нас — тайна. Вполне возможно, что их достижения неповторимы. И в этом-то, быть может, весь секрет…

— Но какой из двух этих фактов важнее? Будут ли о нашей эпохе судить по возведенным нами монументам, мостам и железнодорожным вокзалам или предпочтение отдадут свершениям науки и искусства? — спросил Дойл.

— Мне кажется бесспорным, что благодаря исследованиям в области медицины мы научились продлевать человеческую жизнь, — сказал Спаркс.

— Это так. Однако многие открытия совершались в условиях именно процветающего общества. Я не стану спорить, что комфорт нашей жизни зависит от массового производства товаров потребления. Но весь вопрос в том, чем за это приходится расплачиваться. Нечеловеческие условия труда, загрязнение атмосферы и вообще безжалостное отношение к природе… Таким образом, без достижений медицины долго просуществовать в условиях «процветания» мы бы не сумели. Что же касается простых людей, которые умудряются выживать каким-то чудом, то для них долгая жизнь теряет всякую привлекательность. Они лишены возможности радоваться и быть счастливыми, у них на это просто нет времени!

— Но если на минуту забыть о страданиях этих несчастных — хотя в той или иной степени страдают все, — разве нельзя сказать, что благодаря научным достижениям мы стоим на пороге новой эпохи? Только представьте себе, Дойл, все эти восхитительные изобретения, которые очень скоро придут на помощь людям: электричество, автомобили, телефон, пишущие машинки, высокоразвитые способы коммуникации, свобода передвижения по всей планете… Словом, образованность победит невежество, — объявил Спаркс.

— И вы всерьез полагаете, что все эти чудеса изменят некоторые свойства натуры человека? Присущие извечно? — удивился Дойл.

— Какие свойства вы имеете в виду, Дойл?

— Стремление к власти, например. Стадное чувство. Инстинкт самосохранения…

— И, вероятно, инстинкт выживания, — продолжил Спаркс. — Выживает сильнейший…

— За счет слабых.

— Ну да. Все как в природе: жизнь — это состязание, борьба. Так ведь, дорогой Дойл? Борьба за пищу и жизненное пространство… Но ведь природа не говорит своим детям: «Не надо быть агрессивными, потому что земля изобилует разнообразными богатствами», — с ожесточением проговорил Спаркс, постукивая по столу пальцами.

— И когда в человеке первобытные инстинкты дают о себе знать, то начинается борьба за…

— Господство. Власть. Человек движим алчностью. В этом корень любого противоборства.

— Вот мы и пришли к согласию, Джек, — сказал Дойл.

Спаркс утвердительно кивнул и продолжил:

— Думаю, это непреодолимо. Человек стремится к власти, считая, что от этого зависит его выживание. Эти инстинкты настолько сильны, что подавляют все остальные чувства людей: любовь, жалость, сострадание и прочие штучки, дорогие сердцу любого из присутствующих в этом славном заведении — конечно, при условии, что их жизнь в безопасности и нет реальной угрозы их благосостоянию.

— Звучит парадоксально, — пожал плечами Дойл. — Получается, что человеческая воля к жизни представляет собой наибольшую угрозу самой жизни, не так ли?

— Вот именно. Если человек окажется неспособен изменить себя, то жди беды, — возбужденно проговорил Спаркс, понижая голос. — И как пример этого, расскажу вам о жизни некоего Александра Спаркса. Он был избалованным и безумно любимым первенцем богатых родителей и с детства привык, что любые его капризы и прихоти всегда исполнялись. Окруженный чрезмерной заботой, мальчик рос с сознанием привилегированности. Перед ним открывались перспективы, мало кому доступные. Вдобавок ко всему мальчик с детства демонстрировал твердость характера, железную волю, любознательность и ум, холодный и расчетливый… словом, по всем меркам это был выдающийся ребенок. К счастью, поначалу он не осознавал значения всех благ, которые сыпались на него, как из рога изобилия. В то время как его отец, служивший на дипломатическом поприще, разъезжал по всему миру, мальчик рос в окружении обожавших его женщин, думавших только о том, как удовлетворить его желания и прихоти. В центре этой женской вселенной сиял чудный алмаз — его мать, женщина необыкновенной красоты и тонкого вкуса, строгих моральных принципов и пытливого ума. Она не чаяла души в своем сыне и отдавала себя этому чувству целиком и полностью. Мальчик постепенно привык осознавать себя маленьким королем… Богом избранным властвовать над всеми… Он ощущал себя властелином не только над людьми, которые опекали его, но и над зелеными деревьями и прозрачными ручьями, легким ветерком и облаками, плывущими в поднебесье. Его мир — подлинный рай, и он в нем единственный и безграничный властелин. Но вот однажды, когда мальчику шел пятый год, его горячо любящая мать внезапно исчезла. Ее нет день, другой, третий — она исчезла, ни словом не предупредив его. Возвратить ее не в силах даже истерики, которые всегда были главным оружием в его арсенале. А на все его предположения о причинах ее отсутствия ему отвечают либо странным подмигиванием, либо загадочными улыбками. Наконец на четвертый день мальчика допускают в ее покои, и он, к своему изумлению и ужасу, видит у нее на руках отвратительное существо, которое, по всей видимости, узурпировало его права на мать. Существо абсолютно беспомощное, с красным сморщенным личиком, писает на руки и пищит как котенок. Обманутый «король» с отвращением наблюдает за проделками этого существа. Более всего его потрясает то, что мать находится в полном подчинении у этого крошечного демона. У этого «чудовища» хватает наглости лежать в присутствии «короля», прижимаясь к материнской груди и, словно в насмешку над ним, требуя и получая любовь и ласку, которые, как он всегда думал, предназначались только ему одному.

— Это были вы? — уточнил Дойл.

Спаркс отрицательно покачал головой.

— Моя сестра. Ее звали Мадлен Роз. Король оказался достаточно мудрым и сообразил, что, когда враг занимает более выгодную позицию, нужно отступить и приберечь силы для будущей битвы. Он улыбчив и не выражает никакого протеста, когда это мерзкое существо ведет себя по отношению к нему агрессивно и оскорбительно. Он скрывает свое отвращение и ярость, понимая, что это ничтожное, щуплое создание обладает достаточным влиянием и унижает его собственное величие. И как этому ничтожеству удалось подчинить себе мать, которая раньше безгранично обожала его одного? Мальчик вышел из покоев матери потрясенный: мир, в котором он жил, был разрушен до основания. Но ни одному человеку он не позволил заметить даже малейших признаков своего унижения. Инстинкт самосохранения подсказывает ему единственно возможную тактику поведения. Брошен беспрецедентный вызов его единоличному царствованию. Но он делает все, чтобы его подчиненные продолжали верить, что в королевстве ничего не изменилось. Мальчик выжидает неделю, две, месяц, надеясь, что необъяснимая любовь матери к этому существу пройдет, как лихорадка. Он изучает это гадкое существо бесстрастно и отстраненно, убеждаясь в его абсолютной беспомощности и заставляя мать поверить в то, что и для него этот вопящий сверток совершенно очарователен. Король терпеливо переносит всеобщее безумие своих подданных, не переставая удивляться, как могут эти глупые женщины воспринимать крошечное чудовище с таким восторгом и умилением, беспрестанно тискать и обнимать его! Он позволяет совершать им маленькие глупости и вынашивает план мести. Мальчик постоянно крутится возле матери, пытаясь раскрыть секрет ее мистической любви. Он знает распорядок дня этого пухленького демона — сон, бодрствование, слезы, кормление, писанье и каканье — все это обычно, и ничего, ничего магнетического в этом нет! И неприязнь к младенцу удваивает его решимость действовать, и действовать без промедления. И вскоре теплой летней ночью, когда весь дом затих, мальчик бесшумно пробирается в покои матери. Она спокойно спит в своей кровати. А маленький монстр лежит в колыбели, он проснулся и улыбается беззубым ртом, брыкаясь ручками и ножками. Вдруг на лицо младенца падает отблеск лунного света, и мальчик ловит его счастливый взгляд. В этот миг его непоколебимая решимость отступает, он охвачен стыдом и раскаянием из-за того, что ненавидит этот теплый, мягкий комочек. Ему страстно хочется взять его на руки, прижать к себе и почувствовать, как тепло и всепрощение обволакивают его, возвращая ему утраченные любовь и счастье. Но тотчас же мальчик с ужасом осознает, что сам становится пленником маленького чудовища, околдовавшего всех вокруг. Он заставляет себя отвести глаза в сторону, по-настоящему осознав ту страшную опасность, которую несет в себе лежащее перед ним существо.

37
{"b":"106494","o":1}