ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Кстати, граф Никита Иванович из Москвы мне письмецо прислал, советует спешить, чтобы предупредить опасные последствия всеобщего отчаянья.

Александр опять оторвался от Палена, прошелся туда-сюда, остановился перед туалетным столиком великой княгини, стал вертеть в руках флакон с французскими духами. Вся его ладная фигура выражала нервное напряжение.

Пален испытал к нему даже некое сочувствие. Не хочется, конечно, ох как не хочется входить в историю запачканным. Я бы, как верноподданный, снял это бремя со своего будущего государя, да только риск уж очень велик. Не повязать тебя сейчас значит подставить свою голову под топор. Да и кто знает, не отречешься ли от тех, кто возвел тебя на престол? Нет, мне надежный вексель нужен.

Не догадывался Пален, что не пройдет с переворота и трех месяцев, как ему будет велено, не показываясь на глаза новому императору, удалиться в свои курляндские имения и никогда больше ногой не ступать в столицу.

— Хорошо, — прервал наконец Александр затянувшееся молчание. — Чему быть, того не миновать. — Он вернулся на свое место и кивком дал знак Палену сесть. — А есть ли у вас, граф, уверенность, что замысел ваш не сорвется? — Он сделал ударение на слове «ваш».

Пален ответил дерзко:

— Наш замысел сбудется, все учтено, ваше высочество. В деле изъявили готовность участвовать несколько десятков человек, среди них генерал Бенигсен, братья Зубовы (чуть было не обмолвился: «имеющие опыт в заговорах против самодержцев») и прочие весьма надежные ваши доброжелатели, патриоты России (очень уж высокопарно прозвучало — патриоты, можно бы и без этого). Генерал Талызин соберет свой гвардейский батальон вблизи от Летнего сада, а генерал Депрарадович выступит с Невского, от Гостиного двора. Во главе сей колонны встанем мы с Уваровым, а первую поведут Зубовы. Вот что еще важно: Аргамаков, полковой адъютант государя, знающий все потайные ходы в Михайловском замке, взялся провести в спальню его величества.

Александр вздрогнул. Должно быть, пришла в голову мысль, что и к нему в спальню когда-нибудь ворвутся преторианцы спасать отечество.

— Продолжайте, — приказал он.

— Остается добавить немного. Я вам уж докладывал о разговоре, когда император сказал, что хотят повторить 1762 год. Так вот, ваш батюшка еще поинтересовался, не дам ли я какого совета о его безопасности. На что я возразил в шутку: «Разве только, государь, прикажете удалить этих якобинцев и заколотить эту дверь». И в самом деле, император тут же велел убрать караул из конной гвардии да наглухо закрыть ход в спальню императрицы. Впрочем, все эти подробности не должны вас заботить.

Пален, однако, заметил, что собеседник слушает его очень даже сосредоточенно, все взвешивая в уме. Хоть и молод, а в мыслях серьезен. Что ж удивительного, с детства изощрен в дворцовых интригах, бабка была ему мудрой наставницей.

— Ну а когда вы собираетесь действовать? — спросил великий князь. Теперь он глаз больше не отводил.

— Как можно скорее. Момент очень уж благоприятен. Нет в Петербурге ни Аракчеева, ни Растопчина. Да это скоро кончится. Шансонетка Шевалье, пользующаяся монаршьей благосклонностью, выведала, что император велел Аракчееву прибыть немедля в столицу. Я принял свои меры, чтобы задержать его в дороге. Но он со дня на день объявится, и тогда всем нам не миновать дыбы. Надо торопиться, ваше высочество, — настойчиво завершил Пален.

Александр вдруг взял руку Палена в свою и сказал взволнованно:

— Только беру с вас, Петр Алексеевич, клятву, что с отцом ничего не случится. Одно отречение, ничего боле.

Пален встал, чтобы показать, как близко к сердцу принимает он заботу сына о своем родителе, и проникновенно произнес заранее заготовленную на сей счет фразу:

— Пусть ваше высочество не терзается муками совести, обещаю вам сделать все от меня зависящее, чтобы на жизнь императора не было покушения. — А самому пришла на память французская пословица: «Pour manger d'une omelette il faut commencer par casser les oeufs».[14] Впрочем, Александру важно очистить себя от подозрений. Конечно, он терзается, однако не настолько, чтобы отказаться от протягиваемой ему короны.

Разговор был исчерпан. Они поднялись. Уже в дверях Александр спросил:

— А вам приходило в голову, граф, что над нами бог, его всевидящее око все зрит, и дела и помыслы людские. Когда-нибудь всем нам придется предстать перед его грозным судом.

Пален признался себе, что не ожидал такого мистического порыва со стороны наследника, слывшего чуть ли не вольнодумцем, поклонником завозимых с Запада модных идей. Он согнулся в полупоклоне, чтобы скрыть мелькнувшую на губах улыбку. Выпрямившись, размашисто перекрестился.

— Бог, — возразил Пален, — опустит веко, зная, что нет у нас иной корысти, как видеть Россию избавленной от грозы, а народ ее в довольствии и послушании монаршьей власти пребывающим.

ГИБЕЛЬ ФАЭТОНА

СЛЕПОТА

Когда Эду Менандру пришло в голову подвесить над куполом атмосферы Фаэтона атомную луну, он поспешил поделиться этой мыслью с братом Фомой.

Фома выслушал его сбивчивую, насыщенную восклицаниями речь с обычным своим высокомерным видом и, не утруждая себя пояснениями, длинным костлявым пальцем начертал в воздухе крест.

— Но почему?! — взмолился Эд.

— Химера, — лениво процедил Фома.

— Вот так всегда, — оскорбился Эд, — отвергаешь с порога любую идею. Да понимаешь ли ты, ослиная голова, какие невероятные выгоды она сулит фаэтянам? Я ведь только условно называю мой фонарик луной, поскольку он озарит нам ночь и в отличие от солнца никогда не сможет укрыться за горизонтом. Источаемое новой Селеной тепло повысит температуру градусов эдак на двадцать, если не больше. Мы сбросим надоевшие всем тяжеленные шубы и облачимся в изящные воздушные одежды. Кстати, отпадет нужда истреблять пушных зверьков, чтобы сдирать с них шкуры. Да все это чепуха, побочные приобретения. Там, где сейчас простираются мертвые ледяные поля, расцветут сады, заколышется пшеница, поднимутся рощи кокосовых и ананасовых пальм…

— Ананасы не растут на пальмах, — заметил Фома.

— Какое это имеет значение! Вечно цепляешься к пустякам! — закричал Эд, уносимый воображением. — Холодные водоемы на севере планеты заполнятся плещущей рыбой…

— Которая станет метать черную икру.

— Которая станет метать черную икру, — непроизвольно повторил Эд. — Мы сможем накрыть столы голодающим, обогреть лачуги… Постой, а почему именно черную?

— Ну, красную, если она тебе больше по душе.

Издевка повергла Эда в уныние. Руки его, метавшиеся в жестах, сначала застыли изогнутыми и распростертыми, а затем вытянулись и упали как жерди.

— Не будь таким впечатлительным, малыш, — пожалел его Фома.

— Не смей называть меня так! — опять взметнулся Эд. — Ты старше меня всего на год.

— Понимаешь, малыш, — сказал Фома, не обращая ни малейшего внимания на этот решительный протест, — по ночам фаэтяне должны спать. — И нарочито зевнул.

Вечером Эд, волнуясь, посвятил свою жену Фрину в озарившую его светлую мысль, а заодно поделился досадой на Фому, не сумевшего оценить ее по достоинству.

— Твой братец дурак, — утешила его Фрина, — это всей округе известно. И вдобавок завистник. Не может простить тебе, что ты превосходишь его по всем статьям. И что у тебя такая подруга жизни, — добавила она, вглядываясь в зеркало и поправляя уложенные пирамидой, как принято у модных фаэтянок, волосы.

— У него было одно солидное возражение, — вступился за брата Эд. — Но, я уверен, спать можно и при дневном освещении. Как ты думаешь?

— Какие могут быть сомнения! Тысячи, может быть, миллионы фаэтян работают в ночную смену. Моя подруга Бета… ты же ее знаешь, она оператор на телефонной станции… так привыкла к ночным бдениям, что…

— Знаю, знаю, — перебил свою словоохотливую супругу Эд. — Значит…

вернуться

14

Чтобы приготовить яичницу, надо сначала разбить яйца (фр.)

33
{"b":"106540","o":1}