ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Как мог Джиорджио избежать обаяния мистического духа, царившего во всем окружающем и обращавшего внешние предметы в эмблемы другой жизни?

«О, если бы я имел настоящую веру, ту веру, которая позволяла святой Терезе действительно видеть Бога при причастии», — думал Джиорджио, чувствуя, что в этой обстановке сильнее развивается его наклонность к мистицизму. И это было не смутное и мимолетное желание, но глубокое и пылкое стремление всей его души и тревожное чувство, волновавшее все элементы его существа; он понимал, что находится перед тайной своего несчастья и слабости. Подобно Димитрию Ауриспа, он был аскет, не верующий в Бога.

Он вспомнил тихого и задумчивого человека с мужественным, но грустным лицом; прядка седых волос, начинавшихся над серединой лба, придавала его лицу какое-то странное выражение.

Димитрий был его настоящим отцом, и по странному совпадению имен казалось, что их духовная близость была освещена словами, написанными на великолепной дарохранительнице, пожертвованной их предками и хранившейся в соборе в Гуардиагреле.

Ego Demetrius Aurispa et unicus Georgius filius meus donamus istud Tabernaculum Ecclesiae S. M. de Guardia quod factum est per manus abbastis Ioannis Castorii de Guardia archipresbyteri ad usum Eucharistiae.

Nicolaus Andrae de Guardia me fecit A. D. MCCCXIII.

Действительно, оба они были умственно и нравственно разбитые люди; оба унаследовали мистический склад ума рода Ауриспа; у обоих была религиозная душа, склонная жить в лесу символов или в чисто отвлеченном мире; оба любили обряды латинской церкви, духовную музыку, запах ладана, все наиболее сильные и нежные чувственные проявления религиозного культа. Но оба потеряли веру в Бога и преклонялись перед алтарем, покинутым Богом.

Причиной их несчастья была, значит, склонность к метафизическому мышлению, которой неумолимые сомнения мешали успокоиться на лоне Божьем. Не будучи в состоянии по своей природе выдерживать борьбу за существование, они оба поняли необходимость отшельничества. Но как может изгнанник жизни переносить уединение кельи, где не достает печати Вечного Бога? Уединение служит лучшим доказательством либо покорности, либо возвышенной силы души, так как доступно людям либо при условии полного отречения от мира и горячей веры в Бога, либо при условии, что сильная душа служит несокрушимым центром целого мира.

Один из них, очевидно, почувствовал неожиданно, что его острые страдания начинают превосходить выносливость его органов, и решил преобразиться с помощью смерти в более возвышенное существо, бросившись в объятия великой тайны, откуда он глядел на оставшегося наследника нетленными глазами.

— Ego Demetrius Aurispa et unicus Georgius filius meus…

И наследник понимал теперь вполне ясно, что ему ни в каком случае не удастся достигнуть идеала полной жизни, мелькнувшего перед ним под высоким дубом в то время, как он ел кусок свежего хлеба, отломленный молодой и веселой женщиной. Он понимал, что его умственные и нравственные способности были слишком неуравновешены, чтобы он когда-нибудь смог управлять ими. Он понимал, наконец, что вместо того, чтобы стараться овладеть собой, он должен был отказаться от самого себя, а в этом отношении ему оставались только два пути: либо последовать примеру Димитрия, либо отдаться Богу.

Второй путь прельщал его. Обсуждая его мысленно, он не принимал во внимание непосредственных преград и препятствии к его осуществлению в силу своего непобедимого стремления обдумывать иллюзии в мельчайших подробностях и жить ими в течение некоторого времени. Разве в этой стране он не чувствовал пылкой веры живее самого солнечного сияния? Разве в его жилах не текла чисто христианская кровь? Разве аскетический идеал не процветал в его роде, начиная с благородного жертвователя Димитрия и кончая жалким созданием Джиокондою? Почему этот идеал не мог возродиться в нем, достигнуть высшей степени развития и слияния человека с Богом? Все было готово в нем к этому событию. Он обладал всеми качествами аскета: созерцательным умом, склонностью к аллегории и символам, способностью к отвлеченному мышлению, развитой чувствительности в отношении к зрительному и слуховому внушению, органической склонностью к галлюцинациям. Ему недоставало только одного крупного элемента, который, может быть, и существовал в нем, но находился в состоянии усыпления: это была вера, древняя вера его народа, та, которая спускалась с гор и пела хвалы Богу на берегу моря.

Но как он мог пробудить ее? Как воскресить ее? Никакие усилия не могли помочь ему в этом отношении. Он должен был ожидать внезапной искры, внезапного толчка. Он должен был, может быть, увидеть для этого Божественный свет и услышать голос, подобно последователям Оресте, среди поля, у поворота тропинки.

Он вспомнил также свою мечту об Орвието, и в его уме вырисовывалась картина города гвельфов: окна были закрыты; в темных переулках росла трава; одинокий капуцин переходил площадь; перед больницей останавливалась черная закрытая карета, дряхлый служитель появлялся у дверцы и из кареты выходил епископ. Башня выделялась на сером дождливом небе, медленно били часы, и вдруг в конце улицы являлось чудо: собор! Ведь он мечтал однажды найти приют на вершине этой песчаной горы, украшенной монастырями. Сколько раз он искренно стремился к этому миру и тишине! В его душе шевелились мечты, возбужденные в нем женской красотой в теплый и пасмурный апрельский день. «Как хорошо было бы приехать сюда с подругой или лучше с подругой, любящей меня, как сестра, и глубоко набожной, и прожить здесь долго… Проводить долгие часы в соборе, перед ним и около него, собирать розы в садах монастырей, есть варенье у монахинь… много любить и спать на мягкой девственной постели, под белым пологом…»

И опять Джиорджио почувствовал стремление к мраку, тишине и мирному уединению, где могли процветать нежные цветы, возвышенные мысли и чувственные удовольствия. Яркий свет солнца, заливавший все эти редкие и отчетливые линии, казался ему почти дерзким. И подобно тому, как картина журчащего ручья не выходит из головы человека, которого мучает жажда, так перед глазами Джиорджио постоянно витало видение свежего и торжественного мрака латинской церкви.

До обители не долетали звуки колокольного звона; изредка только приносились ветром слабые волны звуков. Местная церковь тоже была далека и не славилась искусством, красотой и древними традициями, а Джиорджио нуждался именно в близком и достойном приюте, где его эстетический мистицизм мог бы процветать, как видения Данте в мраморной урне, созданной художником Лука Синьорелли.

— Не переменить ли нам место? — сказал Джиорджио Ипполите. — Помнишь наши мечтания об Орвието?

— Ах, этот город с монастырями? — воскликнула она. — Тот самый, куда ты не хотел везти меня?

— Я хочу увезти тебя далеко, в одно аббатство, заброшенное и еще более уединенное, чем наша Обитель, красивое, как собор, и полное древнейших воспоминаний; там есть огромный канделябр из белого мрамора, редкостное произведение искусства, созданное художником без имени… С этого канделябра в тишине храма ты будешь освещать своим лицом мечтания моей души.

Эта лирическая фраза вызвала у него самого улыбку; тем не менее он увлекался созерцанием красивого образа, вызванного этими словами. А на Ипполиту с ее наивным эгоизмом и упорным животным чувством, составляющим основу существа каждой женщины, ничто не действовало так обаятельно, как эта мимолетная поэзия. Она была счастлива, когда могла явиться в глазах возлюбленного в идеальном свете, как в первый вечер в голубом полумраке, или в уединенной церкви, окутанная духовной музыкой и запахом ладана и фиалок, или на дикой тропинке, усеянной цветами дрока.

Она спросила своим звонким голосом:

— Когда же мы поедем?

— Хочешь завтра?

— Хочу.

— Смотри, если ты попадешь туда, то не сможешь выйти…

— Что же такого? Я буду глядеть на тебя.

— Ты будешь гореть на канделябре и сгорать, как свеча.

37
{"b":"106641","o":1}