ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Собственность мистера Кейва
Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость
Розанна. Швед, который исчез. Человек на балконе. Рейс на эшафот
Нечто из Норт Ривер
Академия четырёх стихий. Лишняя
Истории из лёгкой и мгновенной жизни
Переговоры с монстрами. Как договориться с сильными мира сего
Вдова для лорда
Джедайские техники. Как воспитать свою обезьяну, опустошить инбокс и сберечь мыслетопливо
A
A

Так начиналась драма. Трагический дух, волновавший вступление, царил теперь в оркестре. Стремление к разрушению вдруг проявлялось в женщине против мужчины, которого она избрала и обрекла на смерть. Ее гнев вспыхивал со слепой энергией и призывал все ужасные силы неба и земли погубить человека, которым она не могла обладать. «Проснись, пробудись, старая мощь! Ты, слово-заклятье, сорвись с уст! Мне покоритесь, робкие ветры! Вперед, на бой с волною морской, в борьбу, перепалку, в ссору и свалку! Выбейте сон из дремлющих струй. В недрах взбурлите скрытую злость! Бурю я кличу: выдь на добычу! Разбей ты надменный корабль и обломки все поглоти! И все, что на нем живет или дышет, в награду за подвиг бери!» Предсказанию юного матроса отвечало предчувствие Брангены: «Увы, ах! Горе это чуяла я! Изольда, друг мой, что с тобой?» И нежная, преданная женщина старалась успокоить эту безумную страсть. «О, скажи мне, в чем беда? Все, что мучит, все открой!» А Изольда: «Задыхаюсь я! Ветра! Воздуха мне!»

Появлялся Тристан; он стоял неподвижно со скрещенными на груди руками, устремив взгляд на морскую даль. С высоты мачты голос юного матроса снова пел свою песню; волны звуков в оркестре становились все громче. «Несчастье, о несчастье!» Изольда глядела на героя глазами, горевшими мрачным огнем, а в Мистическом Заливе слышался роковой мотив, великий, ужасный символ любви и смерти, в котором заключался весь трагизм представления. Изольда своими собственными устами произносила приговор: «Избран мною, погублен мною».

Страстная любовь вызывала в ней стремление к убийству, пробуждала в самой глубине ее существа инстинкт, враждебный жизни, потребность разрушать, уничтожать. Она с отчаянием искала в себе и вокруг себя молниеносную силу, которая могла бы поразить и уничтожить, не оставив следа. Ее ненависть казалась еще более отвратительной из-за спокойствия и неподвижности героя, который чувствовал, что над головой его сгущается опасность, и понимал, что всякая оборона бесполезна. Изольда вкладывала в свои слова горький сарказм. «Что ты думаешь об этом слуге?» — спрашивала она Брангену с тревожной улыбкой. Она обращала героя в слугу и объявляла себя повелительницей. «Скажи ему, что я приказываю вассалу бояться своей повелительницы, меня, Изольды». Она посылала ему, таким образом, вызов на решающую борьбу, бросала вызов силы силе. С мрачной торжественностью шел герой к палатке в роковой час, когда зелье было уже налито в кубок и судьба соединила эти две жизни в свой круг. Изольда молча ожидала его, прислонившись к постели, бледная, точно лихорадка сожгла всю кровь в ее жилах. Тристан же молча появлялся на пороге; оба стояли, гордо выпрямившись во весь рост, но оркестр говорил о невыразимой тревоге их сердец.

С этого момента начинался страстный вихрь чувств. Казалось, что Мистический Залив вновь загорался, как очаг, и все выше и выше взвивались на нем звучные языки пламени. «Единственное утешение за вечную печаль — целительный напиток забвения, я пью тебя без боязни!» И Тристан подносил кубок к губам. «Мне — полчаши. Я пью с тобой!» — восклицала Изольда, вырывая кубок из его рук. Пустой золотой кубок падал на землю. Выпили ли они оба напиток смерти? Должны они были умереть? Наступал момент сверхчеловеческой тревоги. Чаша смерти оказывалась только ядом любви, который проникал в их кровь, как бессмертный огонь. Оба в изумлении неподвижно глядели друг другу в глаза, ища в них признака приближающейся кончины, которую они считали неизбежной. Но новая жизнь, несравненно более прекрасная, чем прежняя, волновала теперь их кровь, стучала в висках и руках, заливала широкой волной их сердца. «Тристан! Изольда!» Они звали друг друга по имени; они были одни, кругом них не осталось ничего; все исчезло; прошлое больше не существовало, будущее было мраком, которого не могли озарить даже вспышки внезапного опьянения. Они жили, они звали друг друга по имени, они стремились друг к другу, и никакая сила не могла остановить этого рокового влечения: «Тристан и Изольда».

Страстная мелодия лилась, разливалась, волновалась, дрожала и рыдала, кричала и пела на фоне сильной бури все более волнующейся гармонии. Она со страданием и радостью неслась неудержимо к апогею доселе неведомого восторга, к высшим пределам страсти. «Мир весь — в забвении! Ты — откровенье! Ты — мой кумир, высший, новый мир!»

«Привет! Привет Марку! Привет!» — кричала команда корабля среди трубных звуков, приветствуя короля, который отчаливал от берега навстречу золотокудрой невесте. «Привет Корнваллису!»

Это был шум обыденной жизни, возгласы низменной радости, ослепительный блеск дня. Погибший избранник спрашивал, поднимая глаза, в которых колыхалось облако мечты: «Кто приближается?» — «Король». — «Какой король?» Изольда бледная и взволнованная, в царской мантии, спрашивала: «Где я? Я жива? Еще жить мне?» Нежный и ужасный мотив напитка лился, охватывал и уносил их в горячем вихре. Трубы гремели. «Привет Марку! Привет Корнваллису! Да здравствует король!»

Но во втором вступлении рыдания восторженной радости, отчаянное стремление, трепет безумного ожидания чередовались, сливались вместе. Нетерпеливая женская душа сообщала свой трепет всей ночи и всему окружающему, дышавшему в тихой ночи. Опьяненная душа взывала ко всем предметам, чтобы они не засыпали под звездами, а присутствовали на празднике ее любви, на брачном пиру ее веселья. Роковая мелодия плыла, не погружаясь, по беспокойному океану звуков, делаясь то отчетливее, то туманнее. Волны на Мистическом Заливе, подобно дыханию сверхчеловеческой груди, вздымались, падали, опять вздымались, опять падали и понемногу затихли.

«Ты слышишь? Мне кажется, что шум уже рассеялся вдали». Изольда слышала только звуки, которые рождались от ее стремления к возлюбленному. Фанфары ночной охоты отчетливо слышались вблизи в лесу. «То был лишь шелест нежной листвы и тихий смех ветерка! Не зов рогов манит слух: волна ручья катится мягко, с песнью сладострастной вдаль, в ночной тиши…» Изольда слышала только нежные звуки, которые возбуждала в ее душе любовь, — старое и в то же время всегда новое обаяние. Как в чувствах обманывающейся, так и в оркестре звуки охоты преображались в силу какого-то волшебного действия, казались неясным лесным шумом, таинственным красноречием летней ночи. Тихие голоса, нежные вкрадчивые звуки окружали стремившуюся к возлюбленному женщину, говорили ей о близком наслаждении, а Брангена напрасно молила и уговаривала под впечатлением ужасного предчувствия. «О, оставь гореть дружеский факел! Пусть свет его показывает тебе опасность!» Но ничто не могло заставить прозреть ее слепую любовь. «Светильник, хотя бы свет очей с ним гас, со смехом загашу я здесь, сейчас!» И гордым, и смелым жестом, полным презрения, Изольда бросала факел на землю, представляла свою жизнь и жизнь избранника роковой и навсегда вступала с ним во мрак.

Тогда развертывалась торжественно-страстная поэма человеческой любви, достигавшая высших пределов страданий и восторга. Это были первые безумные ласки, радостные и тревожные, в которых души, жаждавшие слиться, встречали непроницаемую преграду тела. Это было первое сожаление о времени, когда не существовало любви, о бессодержательном и бесполезном прошлом. Это была ненависть к неприязненному свету, который обострял страдания, вызывал обманчивые видения, благоприятствовал гордости и угнетал нежность. Это был гимн дружественной ночи, благоприятному мраку, божественной тайне, где открывались чудеса внутренних видений, слышались голоса далеких миров, цвели идеальные цветы на не гнувшихся стеблях. «С тех пор как свет солнца померк в нашей груди, звезды счастья льют на нас свой смеющийся свет».

А в оркестре говорило все красноречие, пела вся радость, плакали все страдания, когда-либо выраженные человеческим голосом. Мелодии рождались в глубине симфонии, развивались, прерывались, мешались, сливались, бледнели, исчезали, опять выплывали. Какая-то все более мучительная и беспокойная тревога проходила по всем инструментам, обозначая постоянное, но тщетное стремление к недостижимому. В бурных хроматических гаммах выражалось безумное преследование блага, мелькающего вблизи, но не дающегося в руки. В переменах тона, темпа, счета, в постоянных синкопах слышались неустанные поиски, безграничная жажда, продолжительная пытка вечно обманутого и никогда не удовлетворенного желания. Один мотив, выражавший вечное отчаянное желание, постоянно повторялся с жестокой настойчивостью, возрастал, царил над другими звуками, то освещая вершины гармоничных волн, то бросая на них мрачную тень.

56
{"b":"106641","o":1}