ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он резко остановился, указывая вперед. В гуще кустарника Флорри увидел что-то темное.

Это была статуя какого-то святого, сделанная из настоящего дерева.

– Святой. Господь послал его, чтобы спасти нас от прегрешений, – шутовски запричитал Джулиан.

– На вид старинная вещь. Наверное, стоит целое состояние.

– Найденный здесь, он стоит больше, чем состояние, – возразил Джулиан тоном, в котором звучало театральное почтение. – Он стоит целой ночи перед огнем жаркого костра, а мы уж позаботимся о таком костре, какого ни одна окопная крыса не видала. Он принес нам в дар огонь. Мы благодарим тебя, о Господь, за твою щедрость.

И Флорри понял, что возможность разоблачить Джулиана улетучилась.

Стало известно, что предстоит совершение казни. Патруль захватил трех рядовых фашистских солдат с офицером, когда те выкапывали картофель на полосе нейтральной земли. Рядовых, далеких от политики крестьянских парней, быстро завербовали в ряды республиканцев, офицера же после допроса решено было казнить.

– Ну разве не чудненько? Мы увидим настоящий расстрел. Просто великолепно, – восторгался Джулиан.

Они оба только что сменились с караульной службы и могли развлекаться по своему усмотрению. С неохотой Флорри присоединился к Джулиану. Поспав несколько часов, они пошли по тропинке через заброшенный сад, через несжатые пшеничные поля, грядки перезревшей сахарной свеклы и других несобранных овощей. Война разразилась как раз перед жатвой, и теперь, зимой, фрукты и овощи валялись на земле, гниющие и ни на что не годные. Прежде Флорри не обращал на это внимания, но сегодня, чуть рассеянный из-за усталости, он смотрел на брошенный урожай как на своего рода проклятие. И с удивлением чувствовал, насколько обнаженными стали его нервы.

Когда они наконец добрались до места, то подумали, что опоздали. Солдаты неспокойными, взволнованными толпами слонялись по двору, и никто ничего не знал. Наконец Флорри и Джулиан обнаружили старшего офицера. Широко расставив ноги в высоких кавалерийских сапогах, он сидел в шезлонге в саду и с бешеной скоростью чертил что-то на страничках блокнота. Костяшки пальцев, сжимавших старую авторучку, побелели от усилия. Стремительное порхание руки над желтоватыми листами завораживало.

Оба некоторое время постояли, надеясь, что будут замечены, но минута тянулась за минутой, а офицер не обращал на них никакого внимания. Наконец Джулиан шумно набрал в грудь воздуха, намереваясь заговорить. В этот момент сидевший предостерегающе поднял палец, как полицейский дубинку, по-прежнему не удостаивая их взглядом.

Неожиданно он поднял глаза и посмотрел на них. Его лицо будто принадлежало одному из тех древних мудрых созданий, которых могла породить либо война, либо революция: изломы, глубокие складки, вмятины и рытвины – след раздумий, страданий и смертельной усталости. И все эти борозды и линии были устремлены вниз, как будто земное тяготение оказывало на них особенно сильное воздействие.

– Слушаю, комрад.

– Вы Стейнбах? – спросил Джулиан.

– Я.

– Мое имя Рейнс.

– Англичанин?

Офицер говорил с неопределенным акцентом жителя одной из европейских стран. Он был лысым и очень толстым и выглядел точно как те гигантские клубни, что они видели брошенными в полях. Огромный живот туго натягивал просторную гимнастерку. Под ней виднелся толстый грязный шерстяной свитер, высокий ворот которого охватывал щеки, подобно чашке.

– Да. Я англичанин, комрад, и…

– А ваш товарищ?

– Он тоже.

– Так что вы хотели, товарищ Рейнс?

– Мы пришли посмотреть ваше представление. – Джулиан заговорил вдруг со странным высокомерием, в своих худших тонах. – Но тут никто понятия не имеет, где это должно происходить. Может быть, вы проинформируете нас? Быть свидетелем того, как казнят врага, – нешуточное дело.

– Вы чертовски кровожадны для поэта. Вы ведь поэт, не так ли? «Ахилл, глупец» и тому подобное.

Джулиан был невыразимо польщен.

– Да, я поэт. Я бы сказал, пятый из ныне живущих великих поэтов.

– Думаю, скорее седьмой. Что же касается «представления», как вы выразились, то оно состоится прямо в этом дворе буквально через несколько минут. Вы ничего не пропустите. Надеюсь, получите удовольствие.

Флорри, все это время внимательно смотревший на офицера, вдруг сделал необыкновенное открытие. Один глаз собеседника был стеклянным: мертвый коричневый шарик плавал в море влажной плоти. Это придавало Стейнбаху странный, внушающий тревогу вид. Он казался человеком, которому не стоило доверять. Зато другой глаз сверкал таким оживлением, словно хотел компенсировать отсутствие своего товарища.

– А вы, – Стейнбах обратился к Флорри, почувствовав, видимо, его настойчивое внимание, – вы тоже поэт, наверное?

– Нет, комрад. Простой боец.

– Верите в революцию?

– Верю.

– Революционер из частной школы! – Стейнбах с удовольствием рассмеялся. – Теперь я могу сказать, что видел все на свете.

Он вернулся к своим записям, а Флорри продолжал топтаться на месте, пока не понял, что аудиенция окончена. Он повернулся и, уходя, бросил взгляд на блокнот, над которым так усердно трудился их собеседник.

– Нет, ты видел? – воскликнул Джулиан, едва они отошли. – Он вычерчивает схемы мостов. Чертовски любопытно. Возможно, раньше был архитектором или еще кем-нибудь в этом роде.

– Что-то он не слишком приветлив. Не вдохновляет на беседы.

– Наверняка создает образ. Набоб от культуры. Но ты только подумай, назвать меня седьмым! На шестого я бы еще мог как-нибудь согласиться, но седьмой…

Тут во двор медленно въехала грузовая платформа, и все бросились к ней, будто ожидая раздачу сладостей или почты.

Вместо этого после небольшой заминки из ворот конюшни выступила группа людей. В центре ее Флорри разглядел молодого лейтенанта с пухлым лицом в серой фашистской форме. Руки его были связаны сзади, его грубо подталкивали.

– Джулиан, я, пожалуй, пойду отсюда. Не уверен, что меня интересует это зрелище.

– Но, старина, ты просто обязан это видеть. Это и вправду потрясающее переживание. Такие события могут дать тебе фантастические ощущения, о которых ты сможешь писать. Я намерен обязательно вставить это в мою новую поэму.

– Я уже присутствовал однажды при казни. И описал это.

– Ну, ты у нас эксперт в таком случае.

Эксперт не эксперт, все равно Флорри боялся, что ему сейчас станет плохо. Связанного лейтенанта подвели к платформе, и дюжина грубых рук закинула его наверх. Он встал, с трудом держась на ногах. Колени заметно дрожали. Вдруг он разрыдался.

– Фашистская свинья!

– Ах ты грязный ублюдок!

– Вышибить из него мозги – и дело с концом!

Крики становились все слышнее.

– Интересно, кто окажется тем счастливчиком, кому выпало спустить курок? – спросил Джулиан.

– Нет, это в самом деле…

В эту минуту какой-то человек вспрыгнул на платформу, и Флорри увидел, что это тот толстый одноглазый Стейнбах, который только что рисовал в саду мосты.

– Смерть фашистам! – заревел он.

– ¡Viva Cristo Rey![48] – успел прокричать связанный и упал на колени от толчка Стейнбаха.

В следующую минуту палач вынул револьвер и кинематографическим жестом показал его толпе, вызвав шквал приветственных криков. Стейнбах взвел курок. Сознание Флорри, оглушенного и загипнотизированного зрелищем, отчетливо отмечало каждую деталь: едва слышный стук заостренного цилиндрика, втягивание ударника затвора, перемещение патрона под удар спускового крючка.

В следующую минуту Стейнбах приставил револьвер к вздрагивающей спине приговоренного и выстрелил. Звук оказался приглушенным. Несчастного швырнуло вперед на платформу, от лица его мгновенно отхлынула кровь. Стейнбах, стоя прямо над жертвой, выстрелил еще три раза. Флорри увидел, как на сером полотне мундира от порохового ожога появилось несколько черных пятен. Толпа оглушительно ревела.

вернуться

48

Да здравствует царь наш Христос! (исп.)

35
{"b":"106662","o":1}