ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– А может, чтобы согреться… – шепнул Веховский, чувствуя в сто раз более пронизывающую дрожь в самых пятках. Ячменев притворился, что не расслышал. Он обернулся к детям, которые сидели неподвижно, тараща от изумления глаза и большей частью широко раскрыв рты.

– Как поживаете, детки? – сказал он ласково. – Здравствуйте!

Стоя за спиной Ячменева, Веховский подавал им знаки глазами, руками и всем корпусом, но тщетно. Никто не отвечал на приветствие начальника. Лишь добрую минуту спустя Михцик, подгоняемый отчаянными взглядами и жестами своего наставника, вскочил и заорал:

– Здравия желаем вашему высокородию! Инспектор прищелкнул губами и приподнял брови так загадочно, что Веховского мороз по спине подрал.

– Господин учитель, будьте добры вызвать какого-нибудь из своих учеников, – сказал ревизор спустя минуту, – мне хотелось бы услышать, как они читают.

– Может быть, вы, господин инспектор, сами соблаговолите приказать кому-нибудь из них, – любезно сказал Веховский, подавая журнал и в то же время всеми силами души моля бога, чтобы высокопоставленному посетителю не пришло в голову согласиться на это предложение. Ячменев с любезной улыбкой отодвинул журнал, говоря:

– Нет, нет… Будьте добры вы.

Веховский с минуту притворялся, будто раздумывает, кого бы вызвать, но наконец указал пальцем на Михцика, которого нарочно посадил в четвертом ряду.

Между тем Ячменев поднялся на кафедру, сел и, опершись подбородком на руку, из-под полузакрытых век пристально всматривался в толпу детей.

Михцик встал, благовоспитанно взял Паульсона тремя пальцами и исполнил свою партию. Испуг, словно мраморная плита навалившийся на Веховского, на миг сдвинулся с его груди. Михцик читал блестяще, плавно, громко. Инспектор приложил ладонь к уху, чтобы лучше улавливать звуки, с удовлетворением поправлял ударения и одобрительно кивал головой.

– А не можешь ли ты рассказать своими словами то, что сейчас прочитал? – спросил он погодя.

Мальчик закрыл книгу, отодвинул ее в знак того, что будет пользоваться исключительно памятью, и стал передавать по-русски содержание прочитанной сказки.

Ячменев все улыбался. В самом интересном месте повествования он поднял руку и с тем характерным жестом, который делает учитель, уверенный, что его любимый ученик ответит правильно, бросил быстрый вопрос:

– Семью девять?

– Шестьдесят три! – торжествующе выкрикнул Михцик.

– Превосходно, превосходно, – громко сказал инспектор и, наклонившись к Веховскому, тихонько шепнул: – Вот что, уважаемый господин учитель, этому мальчику в конце года. Понимаете? Первую…

Педагог наклонил голову и слегка раздул ноздри в знак полнейшего понимания. В этот момент он напоминал официанта из модного ресторана, угадывающего желания щедрого клиента. Он был уже почти уверен в своем счастье и, как это свойственно счастливому человеку, стал искушать судьбу.

– Быть может, господину инспектору будет угодно спросить Михцика еще что-нибудь? По арифметике, по грамматике?

– Неужели? Весьма, весьма… Но пора уже его оставить. Пожалуйста, вызовите еще кого-нибудь.

– Пентек! – вызвал несколько растерявшийся учитель.

– Есьць! – рявкнул Пентек, уверенный, что начинается так называемая перекличка.

– Читай! – проскрежетал Веховский.

Чтение Пеитека восхитило инспектора уже меньше. Он совсем не поправлял его, а лишь усмехался полушутливо-полуиронически. Не успел мальчик осилить и трех строк, как он сказал учителю:

– Вызовите, пожалуйста, еще кого-нибудь…

Слова эти отдались в мозгу учителя страшным шумом который развеял все его мысли, как ветер полову. Еще несколько мальчиков умели с грехом пополам читать по складам, да и то с употреблением лишь немногих букв. Однако Веховский наугад вызвал:

– Гулька Матвей.

Гулька встал, взял в руки указку и тихонько прошептал несколько русских букв. Когда инспектор попросил его говорить погромче, мальчик испугался, сел на место и в конце концов залез под скамью. Тогда Ячменев спустился с кафедры и, прохаживаясь между скамьями, стал сам поочередно экзаменовать детей. Это продолжалось очень долго. Вдруг Веховский, потрясаемый дрожью ужаса, услышал, как инспектор на чистейшем польском языке говорит:

– Ну, а кто из вас, дети, умеет читать по-польски? Ну-ка, кто умеет?

В разных углах классной комнаты отозвалось несколько голосов.

– Увидим, увидим… Читай! – приказал он первой с краю девчушке.

Закутанная в платки девочка достала «Вторую книжку» Лучика[2] и стала довольно плавно читать.

– Кто же это тебя выучил так читать по-польски? – спросил ее Ячменев.

– Стрыйна[3] выучили… – шепнула она.

– Стрыйна? Что такое стрыйна, господин учитель? – обратился инспектор к Веховскому.

– А тебя кто научил читать по-польски? – спросил он маленького мальчика, не дожидаясь ответа Веховского.

– Пани учительша показала нам с Каськой по-печатному…

– Пани учительша? Вот как? – шепнул тот, ядовито улыбаясь.

Выслушав еще нескольких мальчиков и получив сведения, что нерусские буквы показал им сам учитель, инспектор вернулся к кафедре и заговорил с Веховским.

– Какой-нибудь ксендз посещает школу?

– Нет. У нас в деревне нет костела; только в местечке Пархатковицах, за десять верст отсюда, есть костел и два ксендза.

– Так, так… Ну, господин Веховский, – внезапно сказал Ячменев, – очень, очень скверно. На такую ораву детей всего двое читают, остальные ни в зуб толкнуть. Впрочем, я не так выразился: довольно значительное количество читает по-польски, по сравнению же с читающими по-русски прямо-таки колоссальное количество. И меня это даже не удивляет. Вы, как поляк и католик, ведете польскую пропаганду.

– Пропаганду… польскую? – простонал Веховский, не в силах понять, что могут означать эти два слова, но прекрасно понимая лишь одно, что за ними скрывается слово: отставка.

– Да… польскую пропаганду! – визгливо вскричал Ячменев. – Это может улыбаться вам и прочим, но не таково, как я не раз уж писал в циркулярах, желание властей. Вы здесь служите, и вы плохо несете свою службу. Мало детей читает… Не вижу результатов…

– Михцик, – шепнул Веховский.

– Что Михцик? Бывали вы когда-нибудь в театре, видели там первого тенора и статистов? Так вот вся ваша школа – это статисты, а эти двое – первые тенора, редкостные экспонаты… Старая штучка, очень хорошо мне известная. Ведь это же повторяется почти в каждой школе и смертельно надоело… Я недоволен вами, господин Веховский…

У учителя все задрожало внутри. Он уже не видел инспектора и, как дитя, повернулся к щелке двери, ведущей в его квартиру, сквозь которую подсматривала и подслушивала пани Марцианна. В мозгу его, как мучительные уколы, еще пробивались кое-какие мысли. За одну из них он ухватился, как за последнее средство спасения, и высказал Ячменеву:

– Может, вы, господин инспектор, соблаговолили бы зайти ко мне…

– Нет, мне некогда – и мое почтение… – сказал резко начальник, торопливо надевая пальто.

– Книги, записи я веду старательнейшим образом… – добавил Веховский.

– Книги! – глумливо воскликнул инспектор. – Так вы полагаете, что взамен жалования, квартиры, положения вы не обязаны даже книг вести, а раз вы в них хоть что-то пишете, то за это уж вам следует награда? Да, впрочем… что книги? Ведь я видел ваши записи. Там фигурируют цифры умеющих читать, которых я в действительности не нахожу.

Последние слова он проговорил, накидывая на плечи шубу.

– Прощайте, дети, учитесь прилежно, старайтесь!.. – сказал он ученикам и, выходя, еще раз обратился к учителю: – Мое почтение…

Веховский был не в силах ни проводить его, ни выйти за ним. Он стоял, опершись о столик кафедры, и смотрел на входную дверь. Смертный холод пронизывал все его тело и леденил кровь в жилах.

«Все кончено… – думал пан Фердинанд, – на вот тебе… Что же теперь делать, куда податься, чем жить? Разве проживешь писанием прошений в суд? Ведь там уже четверо этим занимаются…»

вернуться

2

Имеется в виду «Вторая книга для упражнений в чтении» польского педагога К. Прушинского (1851–1908), выступавшего под псевдонимом Лучик (по-польск. – Промык).

вернуться

3

Жена дяди по отцу (польск.).

7
{"b":"106683","o":1}