ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Приветствую вас в Морнингтон Холле, Корделия, — обратился к ней Гиль Монтеро пугающе мягким голосом, бросая на нее многозначительный, чуть чувственный взгляд своих бездонных обсидиановых глаз, взгляд, предназначавшийся только ей.

Глава 5

Казалось, миновала целая вечность, прежде чем к Корделии возвратился дар речи. Глубоко вздохнув, собрав воедино всю свою волю, она смогла наконец вежливо ответить ему:

— Гиль, какая приятная неожиданность! Когда же вы приехали?

К ним подошла улыбающаяся леди Морнингтон.

— Вчера — и совершенно неожиданно, — ответила она на вопрос Корделии. Однако мы как один дали слово держать его приезд в секрете. И все для того, чтобы удивить вас.

Гиль протянул руку Брюсу.

— Мистер Пенфолд? — произнес он в самой светской манере. — Я сожалею о том, что в Испании нам не представилось случая встретиться. Я слышал, что вы были больны, а потом, когда все же приехали в Ла Вегу, отсутствовал я, уйдя в длительный поход и будучи, так сказать, вне сферы вашей досягаемости.

В Брюсе смешались и смущение, и заинтересованность. Он бросил на Корделию вопрошающий и слегка рассерженный взгляд, а затем, вежливо улыбнувшись, изрек безукоризненно профессиональным тоном:

— Действительно, можно только пожалеть о том, что тогда мы разминулись. Но, конечно же, я рад тому, что наше знакомство состоялось, лорд Морнингтон.

Гиль вздрогнул, впрочем, как показалось Корделии, не очень естественно, а затем воскликнул в той же наигранной простоватой манере:

— О, пожалуйста, я не привык, чтобы меня так называли, зовите меня просто Гиль… — и, помолчав, добавил, — для нас всех происходящее подобно землетрясению. Не пройти ли нам в гостиную?

Сам он отнюдь не выглядел потрясенным. Во всяком случае, он возглавил процессию с таким видом, как будто прожил в этом доме всю жизнь и свое главенство в нем считал само собой разумеющимся.

Корделия находилась в каком-то сомнамбулическом состоянии, чувствуя, что вот-вот может сорваться. Неужели это тот самый человек, который, можно сказать, выставил ее из Ла Веги, который в недвусмысленных выражениях дал ей понять, что Морнингтоны со своим наследством могут катиться ко всем чертям? Гиль наверняка что-то задумал. Она не могла знать что именно, но инстинкт предупреждал ее, что это ей не понравится.

Огонь в камине на этот раз горел вовсю, а высокие окна были прикрыты бархатными занавесями; по стенам горели светильники, лившие мягкий спокойный свет. На леди Морнингтон было элегантное голубое платье, гармонировавшее с сапфировыми серьгами. Гайнор выбрала себе ярко-красный наряд, по-прежнему отдавая предпочтение одежде броских цветов. Что касается Алисы, то на ней была одежда строгого цвета и покроя, добавлявшая ей изящества. И наконец Ранульф в своем отлично сшитом вельветовом костюме каштанового цвета являл собой воплощенную светскость.

Но над всеми доминировал Гиль; именно на него были обращены изучающие и полные восхищения взоры. Встав рядом с камином, он всем своим обликом изображал господина этой вотчины — роль эту, как язвительно подумала Корделия, он играл так хорошо, что ему могли бы позавидовать актеры Королевского шекспировского театра.

— Благодарю, Симпсон, — с достоинством бросил он, когда дворецкий налил ему шерри и затем поставил серебряный поднос с кувшином, наполненным этим напитком, на стол. Кувшин был запотевший, со льда. Суток не прошло, как он появился в этом доме, а уже ввел испанский обычай подавать шерри, предварительно его охладив, подивилась Корделия.

— Он свалился к нам на голову совершенно внезапно, без всякого предупреждения, — рассказывала тем временем Эвелин Брюсу. — Мы были обескуражены. Ведь мы думали о нем как о неотесанном медведе.

Ее глаза с легким укором скользнули по лицу Корделии, и та поежилась под этим взглядом. Но что она могла сказать в свое оправдание? Ведь никто ни в чем ее не обвинял, хотя намек был вполне понятен.

— Но я… — начала она с обреченной интонацией.

— Ах, пусть это не волнует вас, дорогая, — проговорила Эвелин снисходительно, тронув ладонью ее плечо. — Я знаю, вы хотели сделать, как лучше, хотели предупредить нас. Всем нам свойственно ошибаться. Однако…

— Как насчет еще одной порции шерри, Корделия? — Гиль появился рядом с ней с кувшином, не дав ей возможности оправдаться перед Эвелин. Она повернулась к нему, надеясь улучить момент, когда никто не будет следить за их разговором.

— Я не понимаю, что случилось! — прошептала она. — Вы заверили меня, что не приедете никогда, что не желаете связываться с наследством! Вы говорили это со всей определенностью. И вот теперь… теперь…

— Что же тут неясного. Меня уязвило, что я унаследовал титул и состояние от отца, которого я никогда не знал. Кто бы на моем месте реагировал иначе? сказал он ровным, неприглушенным голосом, чтобы слышали все. — А вы просто восприняли это буквально. — И он изобразил на лице шутливое раскаяние.

Но когда он наклонился, чтобы наполнить ее бокал, то добавил чуть слышно, только для нее:

— Вы все же добились своего! И вот я здесь, перед вами. И довольно. А теперь я буду поступать по-своему. Так что больше никаких советов.

Взглянув в его глаза, Корделия уловила там прежнюю жесткость и непроницаемость — те самые качества, которые она некогда на свою беду не учла. Ей захотелось крикнуть: этот человек — обманщик! То, что она говорит вам сегодня, совсем не то, что я слышала от него два месяца тому назад в Испании. Не доверяйте ему!

Но кто ей поверит, даже решись она при всех бросить ему такое обвинение? Сейчас он был так обаятелен и человечен, что расположил к себе всех. Даже Брюс бесповоротно уверился, что Корделия, как он и думал, просто не сообразила, с кем имеет дело. Он и прежде не мог поверить, что кто-либо может отказаться от огромного наследства. Так что, вздумай она доказывать свою правоту, все решат, что она глупа и неприлична.

Двойные двери в дальнем гонце гостиной открылись, обнаружив за собой великолепное зрелище трапезной с возвышавшимся посередине массивным столом красного дерева, сервированным шеффилдским фарфором и уотерфордским хрусталем. В центре сверкали две серебряные вазы с фруктами и еще одна с нежными осенними цветами.

— Сэр, мадам, ужин подан, — объявил невозмутимый и величественный Симпсон, поставив в своем обращении на первое место нового лорда.

Гиль предложил руку леди Морнингтон с той неподдельной галантностью, дар которой вдруг обнаружился в нем, и Эвелин посмотрела на него взглядом, в котором читалось зарождающееся доверие. То был взгляд одинокой, измученной женщины, благодарной мужчине за то, что на него можно опереться.

Сопровождавший Корделию к столу Ранульф подозрительно взирал на нее с высоты своих двух метров.

— Вы нас всех ввели в заблуждение, — сказал он ей полушепотом с нотой упрека. — Хоть, конечно, я вовсе не в восторге, что кто-то другой, помимо меня, наследует Морнингтон Холл, но тут я не в претензии. Он отменный парень, а не полусумасшедший иностранный проходимец, каким вы его нам представили.

— Я никогда… — собралась возмутиться Корделия, но тут в разговор вмешалась шедшая сзади Алиса.

— Коварная, коварная Корделия, — заверещала она противным голоском. — Вы, наверно, предполагали уехать в Испанию и приберечь его для одной себя. Но не мне вас осуждать, ведь он производит просто божественное впечатление.

У Корделии уже не было возможности ответить на ее слова, так как в этот момент они уже садились за стол. Но теперь ей стало ясно, что же произошло. Гиль по причинам, ведомым лишь ему, решил все же водвориться в отцовском доме; будучи по натуре хамелеоном, он легко перевоплотился в стопроцентного англичанина, к чему был вполне готов — и по языку, и по культуре. Ну а семейству Морнингтонов пока была не видна оборотная сторона этой медали, та, что открылась ей в Ла Веге, — его горечь и его злость. От них скрыто и то, что в нем таится испанская натура, которая странно и непросто сочетается с английской кровью. Словом, они судят по тому впечатлению, которое он производит, и оно — самое благоприятное. Он и благороден, и красив, и прост, и само воплощение силы — короче, соответствует всем надеждам, которые возлагаются на него. И Корделия в этой ситуации оказалась виноватой без вины. В лучшем случае считается, что она все напутала, в худшем — что ввела всех в заблуждение сознательно.

17
{"b":"106688","o":1}