1
2
3
...
10
11
12
...
58

Если не считать небольшой хромоты, он выглядел таким же здоровым, как и раньше.

— Как это удалось вас уговорить? — с улыбкой спросила она.

— Повезло.

— Если вы не против, могу я спросить, — не отставала она, несмотря на его замкнутость, — как вы получили свое прозвище? Бит, так ведь?

— Это я назвал его Битом, — сказал Эдвард, откладывая остатки колоды и разглядывая свои карты. — Когда я был маленьким, я так произносил его имя.

Юный Эдвард, должно быть, считал ее и своих братьев живыми древностями.

— У кого-нибудь из твоих братьев тоже есть прозвища?

Он прищурил черные глаза, соображая.

— Ну, Тристан — это Дэр, иногда — Трис; Брэдшо — Шо; Эндрю мы иногда называем Дрю, но ему это не очень нравится.

— Почему же?

— Он говорит, это девчоночье имя, и тогда Шо называет его Друзиллой.

Она сдержала смех.

— Понятно.

— А меня они называют Коротышкой.

— Это ужасно!

Джорджиана взглянула на Тристана. Как это на него похоже, таким уничижительным именем называть члена собственной семьи.

— Но я и есть коротышка! Мне это нравится! — Эдвард выпрямился, встав на стуле на колени, чтобы казаться выше своих братьев.

— Ему нравится, — заметил Тристан, вынув карту из лежавшей на середине стола колоды, и положил ее перед Джорджианой.

— Не представляю почему, — усмехнулась она.

— Двадцать одно, — объявил Бит, раскрывая свои карты так, чтобы все видели.

Тристан нахмурился, но глаза его весело блестели.

— Никогда не доверяйте тихоням.

И снова этот любящий взгляд, который время от времени он бросал на членов своей семьи. Джорджиана, удивленная близостью и простотой обращения братьев друг с другом, почувствовала себя неловко, и в то же время ее сердило, что он способен на такие добрые чувства.

Странно, но это делало его более… привлекательным. Она напомнила себе, что соблазнительница здесь она. И что не ей предстоит быть соблазненной.

— Удивляюсь, что вы сегодня не в клубе, милорд. Там бы больше пригодилось ваше искусство в карточной игре.

— Здесь веселее, — пожал он плечами.

Видимо, игра в карты с восьмилетним ребенком и почти немым братом представлялась ему более интересной, чем посещение оперы, или поездка в Воксхолл-Гарденз, или визит к одной из любовниц, или другое свойственное ему времяпрепровождение.

Но если он пытается произвести на нее впечатлени. семейного человека, то напрасно тратит время. Что бы он ни сделал… за всю оставшуюся жизнь, это не переубедило бы ее, ибо она прекрасно знала, что он за человек.

— Так вы не хотите признаться, кто прислал вам сегодня письмо? — спросил он, когда игра длилась уже больше часа.

— Оно без подписи, — сказала она, собираясь раздавать карты.

— Тайна, значит. — Он потянулся к своему бокалу с бренди. — Кого-нибудь подозреваете?

— Я… у меня есть подозрение, — уклончиво ответила она, раздавая каждому по две карты. Видит Бог, она только хотела внушить ему мысль, что у нее могут быть претенденты на ее руку, достаточно решительные, чтобы прорваться в мужскую крепость Карроуэй-Хауса, но такой испанской инквизиции она не ожидала.

— Кто же? — Тристан, опершись подбородком на руку, смотрел на нее, в то время как Роберт знаком попросил еще одну карту.

Первым порывом Джорджианы было желание напомнить Тристану, что его это не касается. Но она поставила перед собой цель — заставить его влюбиться. И потому не следовало непрестанно оскорблять его.

— Мне бы не хотелось ошибиться, называя кого-то, — сказала она с невинным видом. — Поэтому я не дам ответа, пока не получу других доказательств.

— Других доказательств, — повторил он. — Вы имеете в виду самого человека? Да, пожалуйста, пусть он приходит к нам.

Она нахмурилась:

— Он, конечно, не придет к вам…

— Двадцать одно! — воскликнул, подпрыгивая Эдвард. — Вы двое никогда не выиграете, если весь вечер будете мечтательно смотреть друг другу в глаза.

Роберт кашлянул.

— Ну, — притворно огорчилась Джорджиана, чувствуя, что ей еще меньше, чем Роберту, хочется говорить, — ты, Эдвард, не оставил мне никакой надежды на выигрыш. Думаю, мне пора удалиться, джентльмены.

Мужчины встали вместе с ней. Тристан сдержанно кивнул, и Джорджиана покинула гостиную с чувством собственного достоинства. Оказавшись в холле, она подобрала юбки и бросилась вверх по лестнице.

— Джорджиана!

Глубокий голос Тристана заставил ее остановиться.

— Что? — Она повернулась к нему, решив не придавать особого значения словам Эдварда. — Вот это сюрприз, не так ли?

— Ему всего лишь восемь, — спокойно произнес Тристан, поднимаясь вслед за ней по лестнице. — И если он будет продолжать в том же духе, то не доживет и до девяти. Пусть детская болтовня тебя не расстраивает.

— Я… я… — Она кашлянула, прочищая горло. — Я только сказала, что удивилась. Но я вовсе не расстроена.

— Ты не расстроена, — повторил он, недоверчиво глядя на нее.

— Нет.

— Хорошо. — Поморщившись, он провел рукой по своим темным волосам. Этот жест когда-то казался ей очаровательным. — Потому, что это неправда. Я хочу, чтобы ты это знала.

Он говорил очень серьезно.

— Что я должна знать?

— Что я не мечтаю о тебе. Я, честно признаюсь, на мерен жениться.

— Ты? На ком же? Прими мои поздравления.

— Не надо, — слишком поспешно остановил он ее, помрачнев.

— Почему же? — Ей удалось изобразить улыбку.

— Я не… еще не сделал ей предложения.

— Я рада, что мы разобрались с этим. Спокойной ночи, милорд.

Поднимаясь по лестнице, она спиной чувствовала его взгляд. Бедная Амелия Джонс! Разбитое сердце доставит удовлетворение Тристану Карроуэю, если только не проучить его так, чтобы он больше не играл чужими чувствами и мечтами.

Придя в свою комнату, она быстро набросала еще одно письмо Люсинде и вложила его в другое, написанное более решительным почерком и другими чернилами, адресованное ей самой. Она надеялась, что Люсинда будет более экономной с одеколоном. Запах первого письма все еще ощущался в комнате, и она могла поклясться, что, когда она бросила его в камин, оно вспыхнуло синим пламенем.

Джорджиана вставала рано. Благодаря установленному ею порядку после прогулок Милли и Эдвина обычно спали долго. После посещения оперы они, по расчетам Джорджианы, должны появиться не ранее полудня. Она позвала Мэри и, надев костюм для верховой езды, поспешила вниз. У дома ее ожидал грум кузена, державший под уздцы оседланную Шебу.

— Доброе утро, Джон, — поздоровалась она с улыбкой, когда он помог ей сесть в седло.

— Доброе утро, леди Джорджиана, — ответил грум, усаживаясь на свою серую лошадь. — По-моему, Шеба сегодня не против хорошего галопа.

— Рад слышать, у Шарлеманя такие же намерения. — Дэр верхом на великолепном поджаром гнедом выехал из-за угла дома и остановился рядом с ней. — И у меня тоже.

Несмотря на свое недовольство, Джорджиана была вынуждена признать, что он бесподобен. Она почти могла рассмотреть свое отражение в его черных сапогах, а смуглое лицо с голубыми глазами и светло-коричневый сюртук заставляли вспомнить великолепные средневековые портреты. Черные бриджи были натянуты без единой морщинки, и он сидел на Шарлемане так, словно родился в седле. Ходили слухи, что именно в седле его и зачали.

— Вы рано поднялись сегодня. — «Черт, нужно скорее вдохнуть свежего воздуха, чтобы в голове прояснилось». Дэр и ясная голова казались несовместимыми.

— Я не мог уснуть и не стал даже пытаться. Поехали? Может быть, в Риджентс-Парк?

— Джон будет сопровождать меня. Мне не нужна ваша помощь.

— Джон будет сопровождать и меня. Мы же не хотим, чтобы я свалился с седла и сломал себе шею, не правда ли?

Она горела желанием дать ему резкий отпор, но, чем дольше они будут спорить, тем меньше времени останется на прогулку.

— Ну хорошо. Если вы так настаиваете, то поехали.

11
{"b":"107","o":1}