ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Северная Корея изнутри. Черный рынок, мода, лагеря, диссиденты и перебежчики
Большая книга «ленивой мамы»
Шантарам
Дети 2+. Инструкция по применению
Тень горы
#Нескучная книга о счастье, деньгах и своем предназначении
Маленькая жизнь
Завтрак в облаках
Иди к черту, ведьма!
A
A

– К какому делу?

– К моему.

Наталья принесла мне кофе.

– Вы мне морочите голову, – сказал я. – Так же, как морочили бедному Борису.

– Откуда вы знаете, что я морочила? Он вам рассказывал?

– Нет, об этом легко догадаться.

– Неизвестно, кто кому морочил. Разве вы не видите по его письмам? Он не вкладывал в них ни труда, ни трепета.

– Трепета? – это слово меня озадачило. Наверное, я никогда его не произносил. Интересно, был ли трепет в моих письмах. – А вы?

– А я… я считала, что помогаю фронту.

– Ничего себе помощь.

Взгляд ее похолодел и отстранил меня, отодвинул куда-то вниз так, что она могла смотреть свысока.

– К вашему сведению, я днем ходила в институт, а вечером работала в госпитале.

– Кем же вы работали? – спросил я, еще не сдаваясь.

– Санитаркой.

– Тогда сдаюсь, – сказал я. – Санитаркам доставалось.

– Колесников прав, у вас фронтовое чванство… Вот та фотография.

Две девочки в довоенных белых платьицах сидели на скамеечке у цветущего олеандра. Над ними навис мальчик, вытянутый, нескладный, какими бывают в отрочестве, когда не поспевают за своим ростом. Крохотные усики темнели под горбатым носом. У одной девушки коса была перекинута на грудь, другая – стриженая, с ровной челочкой, и смотрела она на меня с восторгом и смущением, будто слушала признание. Это была удачная фотография. Когда-то я занимался фотографией и знаю, что такой снимок – счастливая случайность, подстреленное влет мгновение. Всех троих объединяло что-то старомодное. То ли выражение лиц, то ли поза, не берусь определить, – что-то довоенное, присущее тем годам. Я давно заметил, каждое время накладывает свое выражение на лица. Дома, до войны, у нас висели портреты родителей отца. Я не знал их живыми, но любил смотреть на их нездешне-спокойные лица. Такие лица сохранились в картинных галереях.

Как бы там ни было, она привлекла внимание нашего старлея. С нынешней Жанной сходства оставалось немного. Фигура огрубела, лицо закрылось. Время увело далеко от той девочки, предназначенной для любви и счастья. Житейские огорчения, неудачи – что нарушило замыслы природы? Были у нее, конечно, и радости, и труд, и подарки судьбы, но сейчас, глядя на эту грузную властную женщину с тяжелым подбородком, бесстрастным, ловко раскрашенным лицом, умеющую скрывать свои чувства, думалось только о потерях. Бывает ли, что жизнь чем-то подправит давний проект судьбы? Вряд ли. Детеныш всегда хорош и мил; картина, задуманная художником, наверняка лучше той, что написана. Годы если что и подправят, то обязательно под общий манер…

Она хладнокровно позволяла сравнивать себя с девчонкой, той самой, что побудила старшего лейтенанта к столь пылким заходам. Она сидела, не скрывая своих морщин, набухших усталостью мешков под глазами. Можно было отплатить ей за усмешку, с какой она уставилась на меня в кабинете.

Она вдруг кивнула моим мыслям:

– Вы правы, – и во тьме ее глаз вспыхнул огонь, что горел в распахнутых глазах девочки на фотографии, на какой-то миг обнаружилось их несомненное родство. Конечно, время нельзя победить, но она не чувствовала поражения. Может, это самое главное в нашей безнадежной борьбе.

«Здравствуй, милая Жанна! Твою фотографию я поместил между плексигласовыми пластинками, чтобы не истрепать. Т.к. я часто смотрю, она мое утешение. А настроение неважное. Аполлон умер. Он пал смертью храбрых вместе с теми, кто погиб в нашем наступлении. Он участвовал в уничтожении фашистской группировки. Мы держим оборону, несмотря на все усилия противника. Фотокарточку пока выслать не могу, сама понимаешь почему. Я пока жив и вполне здоров; очевидно, судьба улыбается и хочет, чтобы мы с тобой встретились. Она хочет, чтобы я взял тебя в объятия и прижал к груди. Смысл нашей переписки должен быть не пустой тратой времени и флиртом двух представителей молодежи, а искренним чувством, которое обязательно превратится в прямую идеальную любовь. Пиши чаще, не забудь Бориса, если хочешь быть с ним!»

Я посмотрел на фотографию, на тоненького мальчика в парке, наверняка я знал Аполлона, но внутри ничего не отозвалось. Только ошибка в письме Бориса кое-что напомнила, об этом я не стал говорить.

Борис и впрямь строчил не раздумывая. Временами я еле удерживался от смеха. Письма тоже изменились: легкость Лукина читалась пошлостью, уверенность его стала глуповатой.

– Там еще есть где про меня?

– Есть, есть.

По каким-то своим пометкам она быстро нашла письмо с подчеркнутыми строками: «…прочитал нашему Тохе там, где ты опровергаешь его рассуждения о любви. Он, конечно, стоит насмерть, но просил передать, что стихи ему понравились. Между нами, он сам стал переписываться с одной москвичкой. Она быстро вправит мозги этому бычку».

– Какие стихи? – спросил я.

Жанна не помнила. Мы оба всматривались в мглу, я никак не мог оживить эту сцену – где Борис мне читал, как это было, – ведь, значит, мы спорили, я о чем-то думал, куда ж это все подевалось, где искать следы? Но все равно – выходит, мы с Жанной давно знали друг про друга.

– Вот видите, – сказал я, – даже вас подводит память.

– Так это мелочь, эпизод, – сразу ответила она. – Если вы вспомнили Лукина, то Волкова тем более. Я приехала к вам из-за него.

– А что с ним?

– Нет смысла рассказывать, пока вы не вспомните.

– Кто он был по должности?

– Понятия не имею.

– Вот видите.

– Он инженер.

– Это на гражданке.

Она протянула мне большую фотографию. Неохота мне было смотреть на этот снимок. Она следила за мной. Вряд ли по моему лицу можно было что-либо прочесть. Давно уже я научился владеть им. При любых обстоятельствах. Безо всякого выражения я мог смотреть и на этот портрет и пожимать плечами.

Логика ее была проста: раз я вспомнил по карточке Лукина, то должен вспомнить и Волкова, они служили вместе, это ей точно известно, – следовательно, я знаю Волкова.

– Может, и знал. Разве всех упомнишь. Столько лет прошло. Кто вам Волков?

– Никто.

– Никто, вот и хорошо, – сказал я, взгляды наши столкнулись, словно ударились. Я поспешил улыбнуться. – Тогда невелика потеря.

Она чуть вздрогнула, пригнулась. Мне стало жаль ее.

– Жанна, я не знаю, зачем вам это нужно, – как можно безразличнее начал я, – и не хочу вникать. Не ворошите. Не настаивайте. Поверьте мне. Как сказал один мудрец, – не надо будить демонов прошлого.

Она смотрела исподлобья, подозрительно.

– Вы-то чего боитесь? Только не уверяйте, что вы из-за меня. Я на вас надеялась. Бесстрашный лейтенант, вояка. А вы… Открещиваетесь. Неужели вы так напугались…

– Не стоит. На меня это не действует. Я о себе думаю хуже, чем вы.

– Вот уж не ждала. Если вы знали его, то как вы можете… Как вам не стыдно.

Злость сделала ее старой и некрасивой. Она была не из тех женщин, что плачут. Губы ее скривились.

– Впрочем, глупо и унизительно просить об этом.

Она допила кофе, вынула зеркальце, принялась восстанавливать краски. Она проделывала это без стеснения, – один карандаш, другой карандаш, – и снова она была прекрасно-угрюмой, с диковато-чувственным лицом. Я ждал, что она скажет. Если она хотя бы улыбнулась мне, спросила меня – ну а вы-то, Тоха, как вы поживаете? Что-нибудь в этом роде. Но я не существовал, я был всего лишь источник информации, который оказался несостоятельным. Поставщик нужных сведений, только для этого я и требовался всем – уточнить, найти резервы, подсказать, кому сколько, составить график. Никто не виноват в том, что я сам куда-то подевался. Пока я спорил, предлагал какие-то решения, пока не соглашался, я существовал… Ныне считается, что если я хожу на работу, то со мною ничего не происходит. Жена моя была единственным человеком, которого интересовало – как я, что со мною. После ее смерти уже никто не спрашивает, что со мною творится.

Аккуратно завязав папку, Жанна уложила ее в сумку.

– Здесь что, одни письма Лукина? – спросил я.

4
{"b":"10700","o":1}