ЛитМир - Электронная Библиотека

Джим утер кровь на губе рукавом рубахи и, тяжело дыша, бросил взгляд туда, где Дэнни с победоносным видом стоял над распростершимся на полу телом Вилли Джо Честера, которого отправил в чистый нокаут.

— Хорошая работа, братик. — Оба брата тяжело дышали. Потом Джим подмигнул младшему: — Давай-ка вытащим их во двор. Думаю, они злоупотребили гостеприимством этого города.

— Хорошая мысль. — Наклонившись, Дэнни перебросил неподвижное тело Вилли Джо через плечо. — Верно, они уже больше не потревожат покой жителей города — во всяком случае, в течение длительного времени.

Бросив пачку банкнот Большому Джейку в уплату за причиненный ущерб, они вышли из таверны. Джим потащил Фрэнка Честера к его лошади.

— Это твоя? — спросил он, когда стонавший ковбой тупо уставился на крупного чалого жеребца. — А этот мустанг — твоего паршивого братца? Отлично.

Он подтолкнул шатающегося Фрэнка к лошади, а Дэнни уложил все еще не пришедшего в себя Вилли Джо поперек седла мустанга.

— Ну вот и все. Можете катиться восвояси. Я не желаю больше видеть здесь ваши поганые хари. Я уже имел случай предупредить Вилли Джо, что отправлю его к праотцам, если он еще хоть раз покажет свою морду в этих краях. Ему крупно повезло, что я не пристрелил его, как гремучую змею. И ты тоже, Фрэнк.

Грубоватое лицо Джима выглядело холодным и бесстрастным в свете мартовского дня, когда он оглядел побитых братьев кобальтово-синими глазами.

— В следующий раз у тебя не будет шанса уехать живым.

Фрэнк Честер тряхнул головой, как бы пытаясь прочистить мозги. Его посеревшее лицо было сплошным отеком, губы раздулись, суставы обеих мясистых кистей рук обагрены запекшейся кровью.

— В следующий раз я убью тебя, Логан. Так же, как… ты убил… Томми. Мы не забыли… об этом.

Джим сжал губы:

— Езжай. — Его тон не оставлял места для дальнейших разговоров.

Фрэнк Честер ковылял и спотыкался, но в конце концов ему удалось забраться в седло. Низко склонившись к шее жеребца и держа в руке поводья мустанга с перекинутым через седло все еще недвижным телом брата, он погнал чалого вперед.

— Ты нам еще заплатишь за это, Логан, — бормотал он, пришпоривая коня. — Ты еще пожалеешь.

Джим никак не отреагировал на эти звуки. Братья Честер были разгульными, неисправимыми глупцами. Им ни в жизнь не хватит ни мозгов, ни мужества, ни силы одолеть его, но вероятней всего они будут продолжать толочь воду в ступе. Он покачал головой и забыл о них. Затем по-братски похлопал Дэнни по спине, и они оба направились к своим лошадям.

Позднее, добравшись до ранчо, приведя себя в порядок и сменив свою изорванную и заляпанную пятнами крови одежду, братья уселись за тихую трапезу. Росита жалостливо щелкала языком и качала головой, обрабатывая их ссадины и синяки, но они лишь ухмылялись на ее причитания и молча поглощали еду.

После исчезновения Брайони между братьями ни разу не возникало недомолвок или недоразумений. Они нуждались в поддержке друг друга, в глубокой братской любви, которая их никогда не покидала. Дэнни тосковал по хрупкой, прелестной девушке почти так же, как Джим. Дружба, возникшая между ним и женой брата, была тесной и прочной. В ту ночь, когда Брайони пропала, Дэнни чуть с ума не сошел. В последовавшие за этим дни он всем сердцем скорбел об утрате и все больше страшился того, что с ней могло приключиться.

За все это время имел место лишь один приятный эпизод. На следующий день после ужасной ночи снедаемый отчаянием Джим подошел к нему и признался, что был несправедлив к жене, жестоко повел себя с ней, и поклялся, что, если она найдется, он будет на коленях умолять ее о прощении. Дэнни заключил брата в объятия и заверил его, что они во что бы то ни стало найдут ее, но, к его глубочайшему огорчению, его надежда не оправдалась. Они не обнаружили ни малейшего следа, по которому можно было бы проследить, куда девалась девушка.

После ужина Джим с Дэнни уединились в гостиной, чтобы распить бутылочку. Джим прислонился спиной к каминной полочке, а в камине бушевало яркое пламя. Наблюдавший за ним Дэнни, сидя на покрытой бело-розовой парчой софе, которую так любила их мать, по задумчивому, хмурому лицу брата понял, что он опять задумался о судьбе Брайони.

— Я тоже скучаю о ней, Джим, — тихо заметил он. — Помнишь, как она по вечерам сидела здесь перед камином с сонными глазами, а потом оборачивалась к нам и улыбалась своей неповторимой улыбкой? Я… я в жизни не встречал таких красавиц и таких обаятельных женщин, как наша Брайони.

Джим помрачнел еще больше.

— Не надо… Дэнни, — хрипло отозвался он.

— Но почему нет? — Брат смотрел прямо на Джима, не отводя от его лица голубых глаз. — Зачем зарывать голову, как страус, в песок? У нас есть память, есть чувства. Жизнь продолжается, брат.

— Это моя-то жизнь продолжается? — повторил Джим, ероша каштановые волосы. — Какая там жизнь? Эта жизнь не стоит и цента без Брайони.

У Дэнни перехватило горло, но он заставил себя высказать то, что должен был сказать:

— Тебе придется смириться с тем, что произошло, Джим. Ее нет, и мы больше не увидим ее. А ты… ты должен продолжать жить.

— Заткнись! — взвился брат. — Ни слова больше! — Он быстро шагнул к шкафчику вишневого дерева и вновь наполнил стакан из наполовину пустой бутыли. Залпом проглотив жидкость, он повернулся к Дэну. На лице его сквозило невыразимое отчаяние: — Она нужна мне, Дэнни! Я не могу без Брайони! Ни одна другая женщина мне не нужна.

Дэнни встал и шагнул к нему. Глубокая печаль отражалась на лице парня.

— Я… вовсе не хочу обидеть тебя, брат, — смущенно сказал он, дотронувшись до сильной руки Джима. — Но тебе все же придется смириться с фактом. Речь не идет о том, что это придется сделать сию минуту или, скажем, завтра. Но… пора подумать об этом… пора преодолеть себя… понемногу забыть. Проклятие, Джим, уже прошло три месяца. Если бы… если бы она была еще жива, если бы могла или хотела вернуться, она сделала бы это! Неужели ты не понимаешь этого?!

Джим сбросил его руку. Он вперил взгляд прямо в глаза брата, и в лице его уже не было ни капли гнева, одно лишь тихое отчаяние:

— Понимаю. Знаю. Но… не могу сделать этого. Я слишком сильно люблю ее, чтобы суметь забыть.

— Я тоже любил ее. — На живые глаза брата навернулись слезы. — Но ее уже нет. И как бы это ни было больно, нам обоим придется принять свершившееся.

Джим молча взирал на брата. Боль, снедавшую его, невозможно было выразить словами, даже Дэнни не мог этого понять. Джим резко повернулся на каблуках и ушел к себе. Усевшись в резное кресло у письменного стола, он зажег тонкую мексиканскую сигару, но, не притронувшись, оставил ее курящейся в глиняной чаше.

— Вся вина лежит на мне, — горько бормотал он в темноте комнаты. — Если бы я не третировал ее и не уехал в город, Брайони никогда не стала бы жертвой той страшной бури. Она была бы дома в тепле, уюте и безопасности. Она была бы сейчас здесь со мной. И у меня был бы шанс объяснить ей, что я вел себя, как болван, умолять о прощении.

В его душе кипела ненависть к самому себе. Как он мог быть так жесток с ней все те недели после выкидыша? Верно, он спятил. А теперь он все бы отдал, лишь бы снова держать ее в своих объятиях, слышать, как она произносит его имя. Ее горькие слова в тот последний вечер в «Тин Хэт» и то, как подчеркнуто она назвала его Техасом, навечно отпечатались в его мозгу. Но если бы только он мог еще разок услышать, как она с нежностью шепчет его имя, ощутить бархат ее губ, он посвятил бы всю оставшуюся жизнь тому, чтобы сделать ее счастливой, доказать, что заслуживает ее любви.

Воспоминания о жене целиком заполнили его мысли, когда он сидел в одиночестве в темном кабинете. Ему представилось, что он чуть ли не ощущает прикосновение шелковистой пряди ее иссиня-черных локонов к своей щеке, чуть ли не видит перед собой ее милое, тонкое, сияющее личико. Легкий аромат ее духов коснулся его ноздрей, и пальцы Джима вцепились в резные ручки кресла. Всем сердцем, всей душой он тосковал о жене. Его чресла жаждали вновь ощутить нежность и податливость ее тела. Но больше всего он тосковал по ее улыбке — мягкой, очаровательной улыбке, которой она одаривала его, когда он входил в ее комнату, или глядел на нее через обеденный стол, или когда Брайони простирала к нему руки в постели, призывая его прийти к ней. Да, именно улыбку и смех он любил в ней больше всего. Они были свойственны ей так же, как и ее красота. Разве он сможет жить без нее? Она привносила столько великолепия, любви и радости в его жизнь. Без нее все поблекло и стало жалким и никчемным.

34
{"b":"10749","o":1}