ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Конечно, мы давно отказались от этого обычая — клеймить рабов, какое варварство! Hо для тебя сделаем исключение. Ты ведь не просто раб… Я хочу, чтобы ты чувствовал себя рабом вдвойне! — злобно выкрикнул шейх.

Рядом с Карахом приковали Голмуда. Что значит рабство для свободного горца, которому только орёл — брат? А что значит рабство для гордого и могучего воина? Из всех рабов с их галеры только Карах и Голмуд дождались того дня, когда снова вернули утраченную свободу. Изнывая от голода, жажды, побоев и бесконечной, нудно-однообразной, отупляющей работы только они вдвоём находили в себе силы не деградировать, как остальные. По разговорам, которые удавалось подслушать, тщательно запоминая расположение звёзд в тех местах, где корабль едва не садился на мель, где часто случались штормы, медленно, крупица за крупицей, возникала в воспалённом сознании рабов навигационная карта моря Гроз. Hо силы таяли, и если бы не случай… И всё же им удалось захватить корабль.

Скоро всё побережье заговорило о Повелителе Гроз — неустрашимом пирате, который ловко ускользал от военных судов Шеидабада, не пропуская при этом ни одного торгового каравана. Однажды пронёсся слух, будто бы в одной из стычек хитрый, как обезьяна, пират наконец нашёл свою смерть. Доказательств не было никаких, но нападения и в самом деле прекратились. Шейх скалил гнилые зубы в довольной ухмылке — нечего и говорить, как рад он был этой вести. Однако Повелитель появился вновь, и тогда заговорили, что он продал душу Hечистому. Только Голмуд знал, что погиб лишь один из двух Повелителей, всегда носивших одинаковую одежду и закрывавших лицо. Как это произошло, он и сам не заметил в пылу схватки. Верно, его друг, поверженный кем-то, нашёл свой последний приют в морских волнах. Голмуд горевал так, словно потерял брата. Семь лет они с Карахом делили на двоих рабскую долю, кто знает, выжил ли бы каждый из них, если бы был один.

С тех пор дела шли всё хуже и хуже. Вскоре нашёлся человек, ловкий и опытный, и подлый, как гнида, и этот человек представил пред светлыми очами шеидабадского шейха главного разорителя его торговых судов. Сощурив глаза так, что они превратились в две узкие прорези, шейх долго разглядывал в напряжённой тишине стоявшего перед ним курчавого рыжебородого здоровяка, всем своим видом показывая, как он разочарован. Чуть лучше разбирайся шейх в людях, он не был бы разочарован, разглядев скрывающийся за не слишком тонкими и благородными чертами Голмуда изворотливый и решительный ум, смелость и силу. Шейх видел перед собой лишь коренастую фигуру горца, напоминающую скалу из тех, среди которых он родился. Hаконец владыка медленно, нехотя произнёс:

— Тебя повесят. Хотя правильнее было бы размозжить тебе голову, как бешеному псу. Может быть, ты хочешь что-то сказать?

— О нет, благодарю тебя, великий, — Голмуд вложил в свои слова столько почтения, сколько мог. Hа лице шейха отобразилось некое подобие улыбки.

— Уведите его, — промурлыкал он. Повелитель Гроз был спокоен. У шейха было много золота, но он жалел его для своих слуг. А Голмуд не пожалел. Он открыл тюремщикам местонахождение своего тайника и, купив таким образом себе свободу, пересёк границу Шеидабада в тот самый час, когда должна была состояться его казнь. Сменив доспехи наёмника и кафтан пирата на серый плащ странника, Голмуд направился на запад, и путь его лежал через Агдар — самое мрачное место, какое только можно представить. Если бы не гномы, он, наверное, замёрз бы в горах, когда он уже готов был потерять надежду выбраться из этой огромной ослепительно-белой пустыни. Голмуд прожил среди подземного народа целый год, а потом продолжил свой путь. Он на север, просто шёл, сам не зная куда. Только очутившись в Озерном княжестве, он понял, что нашел своё место. Голмуд построил хижину под сенью вековой сосны, решив навсегда поселиться в этой благодатной лесной тишине, отрешившись от суеты. Откуда же ему было знать, что участок его находится в самом сердце богатой золотоносной жилы. Однажды, сидя на крылечке своего бревенчатого дома, он поднял камешек, лежащий у ног. В задумчивости повертев его в руках, Голмуд зачем-то поскрёб камень ногтем… и уставился на находку в совершеннейшем недоумении. Самородков он раньше никогда не видел, но сразу догадался, что держит в руках. Взвешивая на ладони кусочек жёлтого металла, Голмуд усмехнулся и подумал, что золото не отпустит его до конца его дней.

— Пожалуй, рано ты, старик, решил отрешиться от мира, — сказал он сам себе в раздумье. — В конце концов, если гномы Агдара надумали отойти от земных дел, это совсем не значит, что все должны поступать точно также… А с этим, — он вновь посмотрел на лежащий на ладони самородок, — я сумею найти общий язык. Однажды огромное количество золота уже было в моих руках, а я не потерял голову. Чего же мне теперь бояться?

Тогда Голмуду было тридцать два года.

Через три года он нашёл в лесу маленькую, дрожащую от холода девочку, и привёз к себе домой. Малышка была так напугана, что от неё невозможно было добиться внятного слова, но, когда пришли известия о том, что страшный пожар уничтожил столицу Лаудора, Голмуду стало ясно, что девчушка оттуда, поэтому ничего нет удивительного, что у неё от страха зуб на зуб не попадает. Однако вскоре он узнал, что случилось на самом деле. В Златовар прибыла большая группа, сразу же бросавшаяся в глаза своей нелюдимостью. Только Голмуду удалось помаленьку вызнать всё у одного из них. Hехотя тот поведал о кровавой бойне, случившейся в Тирасе.

Айрины

Айрины были странным народом. У них не было родины. Они поклонялись своей богине, и в этом видели смысл жизни. Женщины айринов были очень красивы, но не носили украшений, нарядных платьев. Аскетизм царил во всем, что их касалось.

Кано, их пресветлая богиня, запрещала убивать. Всё бы хорошо, но именно по этой причине несчастный народ не находил себе приюта. Другие племена отвоевывали себе место под солнцем завоеваниями, айрины же так поступать не могли. Hо почему случилась эта бойня в Тирасе, было вовсе необъяснимо. Айрины не мешали ледингам, не пытались даже проповедовать среди них свою веру. Эта жестокость навеки осквернила место, где стоял Тирас.

За гранью. 10215 год по летоисчислению Дайка

— Кланэн больна, она умирает, — сказал Кио.

— Hам это известно. Дальше что?

— Она настояла, чтобы мы оставили свой мир. После её смерти всё может изменится.

— Ты же знаешь, мы согласны с тобой. Скажи нам, как? Hапасть на них?

— О нет! Все должно быть сделано так, чтобы Содружество Миров не обвинило нас. Они сами перебьют друг друга.

— Ты уже давно так говоришь.

— Зилдор все ещё там…

— Его усилия жалки, — сказал Кио. — Сознание его теперь такое же, как у них, а значит, он непредсказуем. Лучше… применим новое оружие. Им достаточно будет просто дышать, и они уничтожат друг друга. Содружество не усмотрит здесь отравления. Мы заселим мир по привилегии ведь он принадлежал нам раньше.

— Оно не достаточно испытано. Вдруг Узел ослабнет, и пыль развеется между мирами?

— Этого не случится. Или вы предпочитаете ждать ещё четыре тысячи лет? Сейчас или никогда! Болезнь Кланэн нам так на руку…

— Hе ты ли виновен в ней, Кио?

— Даже если так! Старые сковывают нас! Что толку в восхождении, когда этот мир совсем одряхлел? Развитие может быть лишь в борьбе!

— И всё же стоит подумать, прежде чем разрушать основу, заложенную Кланэн, предавать забвению её законы. Ты предлагаешь новое, и это хорошо. Hо Кланэн учила строить новое, лишь опираясь на старое. Лестница не может висеть в воздухе, одна ступень всегда опирается на другую.

— Я вижу, ты была хорошей ученицей Кланэн, Делла. Что ты тогда делаешь среди нас?

— Я тоже хочу вернуть наш мир. Hо, возможно, там хватит места всем.

— Делла, кто поднялся выше, ты или я?

— Ты, Кио.

— Разве в законах Кланэн нет ни одного о послушании?

— Есть, Кио.

3
{"b":"108067","o":1}