ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Раздевайтесь. Зина сейчас придет.

Я разделся. По-приятельски поздоровался с отцом Зины, Михаилом Ивановичем. Внимательно осмотрелся и явно не ощутил присутствия в этом доме другого мужчины, кроме Михаила Ивановича. Вскоре пришла Зинаида. Мы дружески обнялись, радуясь встрече. Казалось странным, что не виделись четыре года.

Спустя некоторое время Зинаида смутившись сказала: «Мне надо ехать на вокзал встретить жениха. Я выхожу замуж, кстати он тоже Петр». Я как бы окаменел. Задохнулся. Затем формой приказа сказал: «Женой будешь моей — пойди и скажи ему». Зина задумалась, долго молчала, и как-то посветлев тихо сказала: «Да будет так». Пока она ходила, трудно передать мое состояние.

Мне казалось я не могу дышать.

Зина вернулась быстро. Легкой походкой подошла, обняла и сказала:

— Ну что же, пойдем рядом. Выезжай на фронт и знай, что я жду тебя. Жду. Улыбнувшись добавила:

— Никаких женихов больше не будет. Сам виноват, долго раздумывал. С праздничным чувством, переполнявшим грудь, поехал я и на фронт. Да и там все время что-то светлое и радостное шло со мной, хотя обстановка к радости не очень располагала.

Сначала мы объехали некоторые участки фронта, встречались и говорили с опытными боевыми командирами. Из этой поездки особенно запомнилась беседа с командармом 16, тогда генерал-лейтенантом Иваном Христофоровичем Баграмяном.

Встреча с Баграмяном происходила как раз в период самой большой моды на него. Его армия совершила прорыв позиционной обороны немцев под Жиздрой. Шел большой шум, как о новом достижении в осуществлении прорыва. Иван Христофорович встретил нас у входа в свой полевой кабинет. Поздоровался со всеми. Когда подошел я, он еле заметно, поприветствовал меня взглядом. Затем начался его рассказ, вопросы. Заняло это часа полтора — два. Когда мы поднялись уходить, Иван Христофорович сделал мне знак остаться. С остальными раскланялся:

— Встретимся за обедом.

Когда все вышли он пригласил меня сесть поближе.

— Спасибо, что от вопросов воздержался. Честно говори, я твоих вопросов боялся. Ты-то ведь понимаешь, что порох я не открывал.

— Ясно. ПУ-36, (Полевой Устав 1936 года).

— Правильно. Но, ведь, если бы я сказал, что желаю наступать, руководствуясь ПУ-36, то очень просто заработал бы «по шапке», а так как я при обосновании операции писал: опыт войны показал, что на каждый эшелон обороны надо иметь эшелон наступающих войск, то мне все поддакивали.

— А вы что думаете, никто не догадывается?

— Да нет! Я прекрасно понимаю, что все опытные командиры, кто по-серьезному учился, подлог раскусят сразу, но против не пойдут. Всем надоели эти легонькие, неустойчивые цепочки и они, под любым соусом примут незаконно отброшенную, основательную тактику прорыва. Ну что делать этими цепочками, напоровшись на основательную оборону?! Тут сколько не маневрируй, а рвать надо. А чтобы рвать, надо глубоко эшелонировать войска.

В общем, Иван Баграмян оказался хитрее своих коллег. Он сумел возвратить военному искусству, под видом новых открытий, отобранный и подсуммированный боевой опыт многих лет, превращенный поколениями военных ученых, в стройную теорию, которая была уничтожена жестоким тираном вместе с создателями этой теории. Тем самым Иван Христофорович указал путь, на который встали многие, а потом и все. Сначала молча использовали старые уставы, наставления, инструкции, потом начали упоминать их в болeе тесном кругу, а затем начали и официально ссылаться.

После «экскурсии» по войскам, нас разослали по должностям. Меня назначили дублером командира 202 стрелковой дивизии. Это была довольно сложная ситуация. С одной стороны, в указаниях о моей стажировке было распоряжение передать управление дивизией в мои руки, дать мне возможность приобрести опыт командования дивизией в боевой обстановке, а с другой стороны, основной командир дивизии не освобождался от ответственности за дивизию. Поэтому все подчиненные слушали дублера и одновременно поглядывали на командира дивизии. Но мы с ним сумели найти общий язык. Когда надо было принимать ответственное решение, я сам согласовывал его с основным комдивом. И у нас за весь месяц стажировки не было ни одного недоразумения. Большую половину срока стажировки дивизия стояла в обороне. Потом перешла в наступление. Ну, а если быть точным, то в преследование, т. к. противник сам начал отвод своих войск. Но т. к. отходил он не торопясь, (за неделю мы продвинулись на 30–40 км), то эти действия можно было назвать и наступлением. Дивизией командовал генерал-майор Поплавский и знакомство с ним, по-моему, было наиболее достопримечательным событием моей стажировки.

В 1935— ом году, то есть на год позже меня, Поплавский закончил академию. Был участником «счастливого» выпуска — присутствовал при произнесении Сталиным его знаменитой речи «Кадры решают все». Послушавши эту речь, он и попал с ходу в руки «кадров». Им заинтересовался отдел кадров. При том, конкретным вопросом, — не поляк ли он.

— Нет, — говорит Поплавский, — среди моих родственников поляков нет.

— А почему же у тебя фамилия кончается на «ий».

— Я не знаю, дорогие товарищи, не знаю! Но «дорогие товарищи» не верят «не помнящим своего происхождения». Поэтому «изучают» его дальше и дальше, но не находя ничего подозрительного, «на всякий случай», увольняют из армии, без мотивировки. Ну, а раз из армии уволили, то партийная организация не может же допустить такого беспорядка, чтоб уволенный попал в гражданские условия с партийным билетом (армия не доверяет, а партия будет доверять?! Непорядок!). И его исключают из партии за сокрытие своего польского происхождения. Это увольнение и последующее за ним исключение из партии, очевидно, и спасли его. Как раз наиболее массовые аресты Поплавский пережил не в своей обычной среде, а там, где его не знали. К тому же, он был занят только тем, что добивался восстановления в партии. И добился, наконец. Партколлегия ЦК признала, что одного только «ий» на кончике фамилии недостаточно для того, чтобы быть поляком. Как минимум, надо хотя бы уметь говорить по-польски. И его восстановили. В партии. А так как это был уже 38-ой год, когда ряды командных кадров поредели настолько, что кое где даже из тюрем выпускать стали, то Поплавского за одно и в армии восстановили. Согласились и с тем, что он не поляк, и что не шпион. Снова началась его нормальная служба. Начав войну командиром полка, в звании подполковника, он принимал меня на стажировку в апреле 43-го года в должности командира дивизии, в звании генерал-майора. Так бы и продолжать ему службу, но беспокойный «ий» снова вмешался.

После того, как Андерс увел свою армию, состоящую из настоящих поляков, в Иран, пришлось подбирать всяческие «ий». И Поплавский снова был признан поляком, по теперь уже вполне нашим — положительным поляком. И он был направлен в 1-ую польскую армию и там дослужился до генерала армии. Может, и до сих пор служил бы верой и правдой Народной Польше, но полякам почему-то пришла на ум та же самая мысль, которая приходила в свое время и Поплавскому, что одного только «ий» явно не достаточно, чтобы быть поляком. И таким «полякам» как Рокоссовский и Поплавский пришлось прекратить свою «полезную» деятельность в Польше и вернуться в Россию, где они и жили до тех пор.

В Москву я летел, как на крыльях. Правда, недолго я там пробыл, но это были счастлиейшие дни в моей жизни. 23 марта Зинаида стала моей женой. Под впечатлением этого счастья проделал и обратный путь на Дальний Восток. Тем более, что жена позаботилась о поддержании этого настроения в пути. Она заготовила письма на каждый день дороги и дала одному из моих спутников, чтобы он каждый день вручал их мне. И хотя я понял после первого же письма, что они будут ежедневно, но нарушать игру не захотел и не требовал от «почтальона» письма наперед. На каждое письмо я отвечал. Время от времени посылал телеграммы.

Снова встретились мы с Зиной через два месяца. Она приехала на Дальний Восток. И здесь у нас было немало счастливых дней и часов. Были, конечно, и тяжкие годины. Но радость и счастье всегда запоминаются лучше.

79
{"b":"10809","o":1}