ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ему удалось заснуть только под утро. И только смежил веки, как сильная рука Потама уже затрясла за плечо и в ушах зазвучал его громкий голос:

– Вставай, нарочитый. В путь пора.

Варяжко открыл глаза и, не почуяв под боком ставшего уже привычным тепла, резко развернулся, отыскивая Настену. Заметив его взгляд, Потам расхохотался:

– Я-то думал тебя цветущие бабы волнуют, да, видать, ошибался. – И, осекшись под злым взглядом Варяжко, поспешно добавил: – Никуда она не делась. Ходит среди повозок, глазеет, от всего шарахается.

Варяжко вскочил и тут же увидел Настену. Нет, ночью ему не показалось, и девчонка действительно приходила в себя. Двигалась посмелее и на лице, помимо вчерашнего страха, проблескивал интерес.

– Она хоть ела чего-нибудь? – спросил нарочитый Потама.

Тот криво усмехнулся:

– Кто ж ее кормить станет? С ней поговорить-то невозможно – едва рот откроешь, сразу пугается.

– Ладно, зови ее родича и двинемся, – успокоившись, лениво потянулся Варяжко.

– У-у, у-у, у-у, – донеслось до него странное мычание.

– Чего это? – удивился было Варяжко, но, еще не услышав ответа, понял, в чем дело. Заметив, что он проснулся, Настена силилась пройти между двумя не замечающими ее воями, но боялась.

– У-у, у-у… – маяча перед рослыми парнями, настойчиво требовала она. Не обращая на нее внимания, те продолжали впрягать в телегу мохноногую лошаденку.

Варяжко сорвался с места и, с трудом удерживаясь от желания врезать как следует непонятливым парням, подскочил к девчонке. Схватив нарочитого за руку, она признательно вскинула голубые глаза. Варяжко и не замечал раньше, какие они красивые. Ясные, будто полевые озера, а по краю опушены темной бахромой длинных ресниц…

– Ты совсем спятил, – негромко сказал ему подошедший Потам. – Из-за малолетки разум потерял. Обоз ждет. Иль свои дела для тебя княжьих важнее?

Опомнившись, Варяжко отстранил от себя Настену и внимательно оглядел уже готовые к пути телеги.

– Где мужик? Тот, что ее привел? – спросил у Потама. – Трогаться пора.

– Где путник?! – громко выкликнул Потам. Переговариваясь, воины зашевелились.

– Ну хоть кто-нибудь его видел? – раздосадованный заминкой, произнес Варяжко.

– Я видел. – Вышел вперед один из наворопников. – Он сперва под вон той елью устроился, а посреди ночи поднялся и в лес пошел. Я его еще окликнуть хотел, а потом подумал: может, он по нужде…

– Так он вернулся? – нетерпеливо спросил Варяжко.

Дозорный пожал плечами:

– Я сменился…

– Я его сменил. – Выдвинулся еще один. – Никто под ту елку не возвращался.

Варяжко жестом отпустил их, задумчиво покосился на доверчиво стоящую рядом Настену. Что мужик ушел, это ясно, но почему ушел? Почему бросил девку? Может, испугался? Но чего? А может, решил, что без него девку уж точно довезут до Полоцка – не оставят посреди леса, не звери же. Однако так бросить родню? Или… Почуяла его испытующий взгляд Настена, впилась глазами в глаза, словно желая прочитать не высказанные нарочитым мысли. Тень понимания на миг озарила ее лицо, силясь что-то вымолвить, тонкие губы раздвинулись.

– Бросил девку черноглазый, – зло произнес за Варяжкиным плечом Потам. – Возись теперь с ней!

Подбородок девчонки дрогнул. Варяжко мог поклясться, что она услышала и поняла речи Потама. Приказывая тому замолчать, он рубанул рукой воздух.

– Брр… бр.. бра-а.. а-ате.. ц.

– Что? Повтори! – затряс девку Варяжко.

Она хлопнула длинными ресницами, скривила рот:

– Бра-а-ате-ц…

– Говорит о брате, – проворчал Потам. – Верно, мужик этот ее братом был. – И с сомнением покачал головой: – А я думал – мужем.

Судорожно прижатые к горлу руки Настены безвольно упали, из глаз выскользнула большая слеза, медленно поползла по щеке.

– Убивается-то как… – жалостливо шепнул кто-то.

Отвернувшись от Варяжко, девка подошла к последней телеге и села на нее, избегая сочувствующих взглядов. «Уехать хочет, – понял Варяжко. – Чует – бросил ее брат».

– Трогай! – крикнул он передовому вознице. Тот ловко прищелкнул языком, взвизгнул:

– Трогай!

– Трогай, трогай, трогай! – полетело по просыпающемуся лесу звучное эхо.

Скрипя и покачиваясь, телеги двинулись в путь. В дальний путь к славному городу кривичей – Полоцку.

ГЛАВА 5

Егоша сидел на дороге возле невспаханной лядины и равнодушно глядел на веселые стайки возвращающихся с зимовья птиц. Его не радовали ни погожие деньки, ни ранний приход весны. Последнее время он жил словно во сне – ничему не радовался, ничему не печалился… Только вспоминал. А вспоминать было что… Перед его глазами безостановочно вертелись испуганные лица родичей, сияющие безумием глаза Настены, искаженные ненавистью рожи чоловских баб. Теперь эти бабы, улыбаясь, проходили мимо Егоши, а он и узнать никого из них не мог. А коли признал бы – вряд ли стал бы винить. Он сам не сберег сестру. Зачем выскочил тогда на лядину, зачем поддался ее уговорам? Почему не вызнал – что за шум доносится из печища средь ночи? Почему не поверил упреждавшему о беде чутью?! Слабости поддался, к людям захотел… Уж лучше бы его Первак еще дома убил! Тогда Настена осталась бы жива. Сидела б нынче возле родной избы на завалинке, улыбалась ласковому солнышку и судачила с Олисьей-уродиной о своих девчоночьих заботах. Только нет больше Настены… И от Егоши мало чего осталось…

Подобравшие его чоловцы говорили, будто он был совсем плох – горел жаром, метался в бреду, размахивал руками. А едва открыв глаза, принялся расспрашивать про сестру. Но ее никто не видел. Одного его на краю поля нашли. Совсем одного…

На том чоловцы стояли твердо. Сперва Егоша не верил, а потом вспомнил метавшееся в Настениных глазах безумие и все уразумел. Верно, со страху убежала девка в лес. А там и опытный охотник в одиночку недолго проживет. Сгинула сестрица…

Две ночи он выл, как дикий зверь, никого к себе не подпускал – хотел сдохнуть. Но знахарка и не с такими имела дело – умудрилась напоить буяна дурманным зельем. От пахучего снадобья потоком хлынули слезы – выплеснули наружу чуточку боли, облегчили душу. Вот и остался Егоша жить в Чоловках, глядеть на поля, где потерял сестру, вспоминать свою бестолковую жизнь… Только назвался уже не Егошей, взял другое имя, убитого им по оплошке Оноха. В Чоловках его никто не признал, потому и ни о чем не расспрашивали. А для верности Егоша притворился, будто после болезни не может вспомнить ни родни, ни своего печища… Думал: чоловцы засомневаются, насторожатся, но они поверили сразу – сами видели, как тяжко хворал пришлый парень.

– Вот ты где!

Егоша оглянулся. Нелепо размахивая тощими руками, к нему по лядине бежал дядька Негорад, рвал рот криком:

– Я тебя с утра по всем дворам ищу! Где шатаешься, лаготник?! И ранопашец уже прошел, и распрягальник – у всех лядины ухожены, только моя непаханой стоит! Я-то, когда тебя в избе привечал, думал – помощником мне будешь… А ты…

Егоша лениво встал, сощурился на яркое солнце:

– Не шуми, Негорад. Я тебе сразу сказал: охотник я – Не землепашец. А нынче уж точно помогать не стану – ухожу.

Егоша и сам не знал, почему вдруг решил уйти. И куда – тоже не знал. Одно ведал – не место ему в Чоловках, чужой он здесь. И сколько бы ни прошло времени – не приживется.

– Куда ж это ты собрался? Может, вспомнил род и к своим вернуться решил? – язвительно предположил Негорад.

Егоша усмехнулся. Чужое имя, забытые родичи… Хитро он солгал – не признал Негорад родную кровь. Глупы те, кто болтает, будто она крепче всего соединяет людей…

Вопрос дядьки звенел в Егошиной голове комариным писком, напоминал что-то… Какое-то название…

– В Полоцк пойду, – прислушиваясь к звенящему внутри голосу, негромко сказал Егоша.

– Ха-ха-ха! – притворно засмеялся дядька. – К Блазню своему, что ли, собрался?

О Егошином Блазне ведало все печище. Потешались над верящим в бредовые видения парнем, а он жил ими, не в силах отказаться от последней надежды. Вдруг и впрямь Настену схватил Блазень и унес в Полоцк к Рогнединому знахарю – лечить? Никто не видел сестру мертвой! Утешал себя, надеялся…

10
{"b":"10812","o":1}