ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Новые Дубовники, что стоят на порогах Мутной, городище строгое – не другим чета. Издали видать – живут в нем вой, а не мастеровой да лапотный люд. Крепкий тын высится стеной вокруг города, спускается к Мутной, тянется через нее висящими на крепких цепях бревнами и оканчивается на другой стороне реки высокими дозорными башнями. Щерится на путника крепкими абламами городская стена. Угрожающе нависают огромные каты. Сунься кто – полетят каты вниз, подавят да помнут незваных обидчиков. Мутная возле городища сужается, прячет под гладкой поверхностью острые камни, темные коряги, неожиданные стремнины. Никто, даже опытные варяжские кормщики не решаются проходить пороги без проводников, знающих все речные хитрости. Дубовники тем и живут, что встречают идущие в Новоград суда да правят их через пороги. А тех, что подозрения вызывают, обратно заворачивают. Хотя, находников на словенское добро немного выискивается. Знают нрав и силу Новоградского Князя… Но на всякий случай перегородили вой реку бревнами, скрепленными меж собой тяжелой цепью. Не захочешь, а перед такой преградой остановишься. Тут-то и выяснят – кто таков, зачем в Новоград идешь, да возьмут с тебя пошлину за свободный проход. Пошлину взымать лишь недавно начали, по велению Рюрика. Не может варяг задарма добро делать – не хватает ему словенского размаху, зато ума да расчетливости в избытке. И ведь как хитер – не своих воев отрядил в Новые Дубовники, а присоветовал Меславу. Князья все на лицо разнятся, а нутром все одинаковы – польстился Меслав на заморское добро и на богатую пошлину, поставил воев на порогах. С той поры шла пошлина в Ладожскую казну, а потом Рюрик из нее свою долю отчислял, как бы дань… Поначалу Меслав сам частенько в городище наведывался, а как здоровьем ослаб – перестал. Зато из Нового Города каждую осень наезжал Эрик, Рюриков ярл, со своей дружиной, гостил недолго, забирал причитающуюся Рюрику дань и вновь пропадал на год. А больше над воями Князей не было. Потому и жили горожане привольно да вольготно – сами себе хозяева. Ставили свои дворы – не меньше, чем дворы Ладожских нарочитых. Женились, заводили детишек и даже ремеслами помышляли, не гнушаясь ни ратного дела, ни торговли. По весне, едва вскрывался лед на Мутной, в преддверии долгожданных гостей с богатой добычей устраивали в городище игрища да гулянья, и шумел по всему городищу торг – люди на веселье падки, а продажа на празднике – дело прибыльное. Приходили в эти дни в Дубовники кузнецы со своими, любимыми воями, товарами, кожемяки с мягкими ноговицами и раскрашенными кожами, охотники из лесных далеких печищ – все спешили предложить первый товар до появления заморских ладей. У воев для гостей были отведены дома специальные – располагайся, где хочешь, да живи, только заплати за вход в городище.

Мы легко смешались с пестрой толпой въезжающих в ворота. Охотники как охотники, и девка с ними, сестра, видать, – ничем мы от прочих купцов не отличались.

Торговые дни летят быстро, особенно если есть на товар спрос. А возле нашего воза люди стеной стояли…

Медведь с Лисом плохого зверя не били, а Беляна умела шкурки выделывать так, что куний мех сверкал-серебрился лунным светом, а рыжий лисий будто с самим солнцем яркостью спорил. Меня зазывать поставили, мол, язык хорошо подвешен. Лис съязвил напоследок:

– Ты ж хотел поговорить, вот теперь наговоришься – аж тошно станет.

С теми словами и пошел к постоялому двору – отсыпаться. И Медведь следом. А Беляна пожалела меня, осталась. Она торговое дело лучше меня знала. Протягивала, потупясь, женам воев мягкие меха, встряхивала их под солнцем, советовала:

– Это на опушку пойдет, а то – на шубу…

И ведь так умела подать, что останавливались чопорные да надутые, начинали считать монеты, прикидывать, не дорог ли мех. Подходили и те, что не мехом, а чистым девичьим лицом любовались, большими печальными глазами. Особенно повадился один молодой вой. Статный, пригожий, вежливый – любой девке пара. Меха покупал да с Беляной заговаривал, а она отвечала коротко и к другому покупателю шла, будто и не подмечала влюбленных глаз парня. Меня аж злость взяла – до смерти, что ли, будет по умершему страдать и печалиться?! Чуть не накричал на нее, а потом заглянул в карие глаза, увидел в них малую, почти уже угасшую надежду и не смог выругать, язык не повернулся…

Так торговали день и другой, а к концу второго дня случилось странное. Стояли мы возле воза, подсчитывали вырученные деньги и вдруг услышали холодный скрипучий голос:

– Издалека ли пришли?

Люди разные бывают. Встречаются и такие, кому до всего дело есть. На то обижаться глупо, но тон незнакомца мне не понравился. И лицо его тоже. Худое, высохшее, словно высосали из него всю кровь. Сливалась серая кожа незнакомца с его одеждой, неприметной с виду да чудного цвета и покроя. Не случалось мне встречать раньше такой цвет – будто туман загустел и лег тяжелой тенью на просторный охабень, а потом, постепенно темнея, скатился по ногам до угольно-черных сапог и затаился там сырой промозглой влагой. Невысокая, отороченная куньим мехом шапка наползала на вскинутые к вискам брови, скрывала волосы, а под нею, точно уголья, горели, прожигая насквозь, бездонные глаза. Показалось даже, будто полыхают в них красные огоньки – дунешь, и разгорится в пустых глазницах злое пламя. Не хотелось с таким разговаривать, но он терпеливо ждал, и я ответил коротко:

– Издалека. – И отвернулся.

– А ты, девушка, из древлян? – не отставал он.

Беляна через силу улыбнулась – неловко выказывать неприязнь человеку лишь за то, что заговорил с тобой, да и одежда незнакомца выдавала в нем человека не бедного. Но воем он тоже не был, это точно…

– Догадлив ты, – подтвердила она.

– И что же древлянка делает здесь, вместе с болотным словеном? Не замышляет ли какую новую кознь против Князя-кормильца?

Я не сразу обернулся, не сразу придумал, как ответить, а потом решил: «Будь что будет! Человек этот мне незнаком, а значит, и нас не знает, не сможет ничего доказать. Буду твердить, что обознался он».

Беляна, стоя спиной к темному, по-прежнему перекладывала непродажные меха. Не вскрикнула, не вздрогнула, лишь руки затряслись будто в лихорадке…

– Ошибаешься… – начал я, оборачиваясь, а закончить не успел – незнакомца и след простыл.

В торговом ряду сутолока и суета дело привычное – затеряться в толпе любой сможет, а все-таки необычно этот человек ушел… Задал коварный вопрос, смутил и исчез, будто никогда его и не было.

Возле нас укладывал пожитки для дальней дороги к дому охотник из чуди – Пересвет. Его и решился спросить:

– Ты тут мужика не видал? Странного такого, в темном охабене? Вот здесь стоял…

Я вытянул руку, указал, где видел незнакомца. Пересвет сунул выручку в руки жене и равнодушно пожал плечами. Та оказалась более словоохотлива:

– Он украл у вас что?

– Нет-нет, – успокоила ее Беляна, – просто ушел, не сторговав ничего…

– Бывает, – Всемила вскинулась на загруженную телегу. Пересвет чмокнул, и повозка поползла прочь, разгоняя теснящихся людей… Только перед двумя посторонилась – Лисом да Медведем. Больше – перед Медведем, потому как никому не хочется на этакую глыбу наскакивать. Даже лошади…

– Как дела? Наговорился иль нет? – поинтересовался, подходя, Лис, а потом увидел дрожащие Белянины руки и насторожился: – Что случилось?

Я расстраивать его не хотел, да и насмешки предвидел, что, мол, говорил же вам – не след соваться в Дубовники, но если Лис что заподозрил – от него уже не избавишься. Пришлось рассказать о темном человеке. Лис заходил кругами, точно зверь в клетке:

– Собирайтесь. Уезжать надо. Медведь крякнул недовольно:

– Куда ж к ночи-то? Переждем до света, а там и поедем.

Беляна, умаявшись за день, поддакнула:

– Нечего опасаться. Коли тот темный нас выдать хотел, то давно бы уж это сделал. Знать, другое что-то у него на уме. Может, просто проверял – те ли мы, кого Князь искал, а потом испугался, что не те, и ушел, неприятностей не дожидаясь…

72
{"b":"10813","o":1}