ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Никогда тебя не отпущу
Цвет. Четвертое измерение
Женщина глазами мужчины: что мы от вас скрываем
Сила мифа
Черепахи – и нет им конца
Ученица. Предать, чтобы обрести себя
Интернет вещей. Новая технологическая революция
Выйди из зоны комфорта. Измени свою жизнь. 21 метод повышения личной эффективности
Сама себе психолог

Рейнар вновь вернулся к еде.

— Оправилась, — Айша развязала котомку, вытащила обернутую в тряпицу сухую рыбину, добытую в одном из рыбацких урочищ по пути, отломила кусок, сунула в рот. — Гуннар сказал, будто Бьерн скоро в урманские земли уедет, а вы в княжьей избе будете жить. Корабль показал.

Гунна гордо выпрямила плечи, погладила сына по голове. Тот отбросил ее руку, мрачно засопел.

— Он везде поспеет, — глядя на обиженного сынка, похвасталась Гунна, — Уж такой спорый — не угонишься. Со всеми перезнакомился, всех видел, А что до Бьерна, так он нынче у князя живет. Князь к нему благоволит.

— Говорят, даже дочь ему отдать обещал, — не позволяя сердцу сжаться неясной болью, быстро сказала Айша.

Рейнар поперхнулся варевом, Гуннар сдвинулся поглубже в темноту, сверкнул оттуда хитрыми звериными глазками.

— Много чего говорят, — не изменившись в лице, заявила Гунна, однако недобро покосилась на сына, вздохнула. — Особенно те много болтают, кому больше заняться нечем. Бьерн в северные земли идет — это верно. И что там будет Избору, сыну князя, помогать княжьих детушек выкупать — тоже верно. Так ведь Избору многие будут помогать: и Энунд Мена, и Вадим Хоробый — воевода альдожский, да и мало ли еще кто. Что же князь им всем по дочери отдаст?

— Это верно, — поддакнул Рейнар. Облизал плошку, сунул жене в руки, рыгнул сыто. — Этак дочерей не напасешься! А Бьерн вовсе не потому с ними идет, что дочку княжью желает, а потому, что Орм Белоголовый — родич ему. Родичам сговориться легче. Оттого князь ему и снеккар подарил, и лучших воев в его хирд готов отдать. А ты что — брата-то сыскала? Ты же вроде за братом шла?

— Шла, — заметив, что хозяин завершил трапезу, Айша обернула остатки рыбины тряпицей, спрятала в мешок. — Нынче спрашивала его на пристани. Только никто о нем не слышал.

Должно быть, голос притки показался Гунне слишком печальным. Она протянула руку и неожиданно ласково коснулась Айщиной макушки:

— Ничего, сыщется. Ныне, сама видишь, — пришлого народу много, суета, а как уйдет Нзбор, так сразу станет и покойнее, и тише. Тогда и будешь брата искать…

В душной избе спалось худо. Казалось, не люди в темноте сопят, шуршат и шевелятся, а сама изба пыхтит и урчит, как неведомый зверь на болотине. Ближе к рассвету, спящий под одним одеялом с Айшей, Гуннар вскрикнул, беспокойно зашевелился, разбудил притку. Захотелось по нужде. Протирая слипающиеся глаза и спотыкаясь, Айша пробралась к влазу.

На дворе было тихо и свежо. С реки дул легкий сырой ветерок, над городищем бледным полукругом висела поздняя луна, в сером небе купались неяркие звезды. На босые ноги притки росой осел стелющийся туман. Дворовый пес, задремавший у амбара, лениво гавкнул и отошел прочь. Айша присела за амбарным углом, задрала рубашку. Едва облегчившись, почувствовала на спине пристальный чужой взгляд. Обернулась, всмотрелась в туман.

Никого. Черной тенью нависал угол амбара, неясным сумраком маячила круглая крыша большой избы, проступал из белой дымки конек княжьего терема.

— Кто тут? — все еще ощущая на себе чужой взгляд, прошептала Айша.

Над ее головой звонко застрекотала птица. Айша запрокинула голову. На краю амбарной крыши сидела сорока — крупная, черно-белая, с длинным расщепленным хвостом и круглыми блестящими глазами. Глядела на притку, смеялась, широко разевая клюв.

— Пошла прочь! — отмахнулась от нее притка. Сорока развела крылья, лениво перескочила чуть дальше и снова застрекотала. На всякий случай еще раз отмахнувшись от птицы, Айша затопала к избе. Не ступила и пары шагов, как над головой прохлопали крылья и сорока уселась на землю, преграждая ей путь. Чванливо выкатила вперед грудку, прошлась, припрыгивая и потряхивая хвостом. Она на самом деле была очень красивой — слишком крупной для обычной птицы, слишком яркой. Такой как…

— Милена? — не веря себе, прошептала Айша.

Сорока подпрыгнула, опять развела крылья, припала к дворовой пыли, будто купаясь в ней. Теперь Айша не сомневалась, Она уже видела эту сороку, только пласталась та не на чужом, а на своем дворе, у влаза в свою избу, и обличье имела не колдовское — сорочье, а обычное — человеческое.

— Ты зачем тут? — ежась от холода и подкатившего недоброго страха, спросила Айша. Птица взмахнула крыльями, оттолкнулась лапками от земли, закружила над девкой, приглашая.

— Вещейке верить нельзя, — помотала головой притка, — Заманишь на погибель. Тем более что я мужа твоей сестры погубила…

Птичий силуэт упорно метался в небе, звал.

— Нет! — Айша повернулась, быстро зашагала к большой избе.

Птица мелькнула перед ее лицом, рухнула на крышу над влазом, громким стрекотом напугала старого пса, согнала его с вновь пригретого места. В тишине ее клекот показался оглушительным. И тревожным. Словно птица беспокоилась о чем-то очень важном.

— Ладно. Тут поговорим, — Притка остановилась, обхватила ладонями локти, потерла одной ногой другую, согревая замерзшие ступни. — Ты на меня за Кулью в обиде?

Птица сменила стрекот на тихий, смеющийся.

— Значит, нет…

У пристани вдалеке что-то стукнуло, послышались громкие голоса — похоже, кто-то приехал и, не удержавшись по течению, стукнул лодку о борт одного из княжьих кораблей. Сорока вздрогнула, засуетилась, быстро перебирая лапками, заскакала по крыше.

— Что ж тебе надобно?

Птица метнулась в небо, зависла над ведущими со двора воротами, села на верею. Теперь она глядела лишь в сторону пристани. Волновалась, подскакивала, взмахивала крыльями.

— Там что-то? — Айша тоже подошла к воротам, выглянула.

Меж невысокими кольями городьбы к пристани спускалась широкая ухабистая дорога. По ее краям покато выпячивались крыши изб, остро взрезали небо шесты для сена. Дорога упиралась в огромные открытые ворота, в их проеме виднелись силуэты кораблей, тени стражников, проблески воды. У пристани и впрямь ходили какие-то люди. Разговаривали с подошедшими воями, вытягивали на берег низкую рыбацкую лодку. «Горыня, брат его Изот, Антох…» — узнавала Айша мужиков из печища Милены, Сыскали-таки…

В стороне от шумно переговаривающихся фигур стояла еще одна — женская. Высокая, статная… Словно почуяв Айшин взгляд, обернулась. Свет скользнул по прекрасному, белому лицу, мягким губам, ровному носу.

— Ты?.. — Айша глянула на верею. Сороки на ней уже не было. Голое навершие[62] темнело на фоне неба некрасивым колом.

Она собралась очень тихо. Да и что там было собирать? Затолкала в суму тряпку, которую под себя на лавку подкладывала, натянула быстренько чуни — вот и все сборы. Перед уходом оглянулась на спящих. Гуннар вольготно развалился на лавке, выпростал из-под одеяла босые розовые пятки. Его мать и отец дружно сопели, повернувшись лицом к стене. Гунна лежала сзади, обхватив мужа рукой, словно удерживая, и уткнувшись носом в его спину. Распущенные на ночь русые волосы Гунны свешивались с лавки, касались пола.

В Затони спать с распущенными волосами было нельзя — дед запрещал. Говорил: «Распущенные волосья — для любой пустодомки[63] забава. Явится ночью, примется плести да чесать, заиграется — можно не только без волос, без головы остаться». Но в Затони пустодомок было много, одну-другую Айша сама видела, а тут в городище, в шуме да вони, пожалуй, ни одна не прижилась бы. Но на всякий случай притка осторожно убрала волосы Гунны с пола, уложила подле затылка крученым клубком. На прощание поклонилась спящим в пояс.

Двор встретил ее прежним молчанием. Сороки нигде не было, старый пес даже не поднял головы, луна равнодушно взирала с небес на дорогу. У городских ворот стража затеяла какую-то игру — мужские голоса громко спорили — кто у кого выиграл. Шаловливые домовики[64] подхватили отголоски спора, понесли по дворам тихим эхом. Один запрыгнул на верею возле Айши, радостно стукнул по дереву, будто приглашая притку поиграть.

вернуться

62

Здесь — верхняя часть столба, верхушка. На самом деле напершие» называют самую верхнюю часть рукоятки меча.

вернуться

63

В славянской мифологии — нечистый дух, обычно живущий в пустом доме, кикимора.

вернуться

64

В славянской мифологии — духи дома, двора.

12
{"b":"10815","o":1}