ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

С востока приближался нарастающий шум моторов. Скоро он заглушил пение птиц, стук топора, и из-за поворота реки появился дивизион Норкина. Отряд Баташова и два тральщика присоединились к нему и пошли дальше, неся на своих краснозвездных флагах отблески утренней зари.

Глава седьмая

ДАЕШЬ ПИНСК!

1

Противник отступал беспорядочно, катера флотилии часто натыкались на его отдельные части, останавливались, готовились к бою, но чаще всего, постояв немного, шли дальше: фашисты разбегались по лесам.

Во время одной такой остановки Гридин решил поговорить с Норкиным.

— Где комдив? — спросил Гридин, подымаясь на катер Ястребкова, над которым трепетал по ветру брейд-вымпел.

— В моей каюте, — ответил Ястребков.

— Спит?

— Кто его знает… По-моему, всех ловкачей, что к войне примазываются, каленой метлой из армии гнать надо! — В голосе Ястребкова звучала неподдельная страсть. Он, казалось, дрожал от гнева.

— Ты про кого? — насторожился Гридин.

— Будто сами не знаете!

— Конечно, нет. Ведь я ушел сразу после похорон.

— Вот голова моя садовая! Так все это без вас произошло? — удивился Ястребков.

— В чем дело?

— Опять Семёнов кашу заварил, — Ястребков увлек Гридина к носовой башне, усадил там на раскидной стульчик и продолжал — Сначала разговор у них шёл—лучше не надо! Откровенно говоря, мы все радовались, что они поладили. Ведь что ни говори, а нам, мелкой сошке, больше всего достается, если начальство на ножах.

— Слушай, Ястребков! Ты мне антимонию не разводи!

— Закругляюсь!.. Потом, слышим, Семенов на басах начинает петь: «Я гебе покажу! Мы в гражданскую!» Наш тоже не отстает и октавою его глушит: «Плевать я хотел на фальшивые приказы! Очковтирательство!»

— Да ну тебя! — рассердился Гридин, которому сейчас многословие Ястребкова казалось самым страшным пороком, и спустился в кубрик.

В кубрике темно. Броневые крышки иллюминаторов опущены, и свет падает только через четырехугольный входной люк. Еще одна узкая светлая полоска выбивается из-под, двери каюты командира катера, в которой расположился Норкин. Гридин направился к ней.

— Разрешите, Михаил Федорович?

— Входи, Леша, входи.

Внутри катера даже самый маленький матрос, чтобы пройти несколько шагов, должен согнуться почти под прямым углом. Так же, крючком, Гридин и вошел в каюту. Норкин, тоже не разгибаясь, приподнялся, пожал его руку и сказал:

— Ну, комиссар, давай думу думать. Или я чего-то недопонимаю, или… Ну, да ты сам разберешься…

Оказывается, после того как катера ушли к Паричам, Семёнов еще немного выждал, а потом спросил:

— Что в сводке сегодня показываешь? Какие потери у противника?

— Батальона два пехоты, тридцать пять грузовиков, около двадцати повозок и восемь танков.

— Как восемь танков? — ужаснулся Семенов. — Я своими глазами видел, что их там было больше десятка!

— Остальные подбиты летчиками и армейцами.

— А ты откуда знаешь? — Семенов накалялся все больше и больше.

— По записям в журналах боевых действий. Комендоры своего не упустят.

— Не упустят! — передразнил Семенов. — Что, у них снаряды меченые? Вот посмотришь, те (понимай — армейцы и летчики) и твои танки себе припишут!.. Включай все в свою сводку!

— Не могу.

— Приказываю!

— Очковтирательством заниматься? Дайте письменный приказ: «Включить в счет дивизиона все танки, оставшиеся на поле боя…»

— Конечно, Леша, он мне такого приказа не дал, — закончил Норкин и усмехнулся. Впервые Гридин видел такую усмешку: губы иронически скривились, а в глазах — недоумение, грусть и странная усталость. — Я не боюсь, Леша, ответственности… И смерти, пожалуй, не испугаюсь… Но другой раз, понимаешь, так невмоготу становится, что бросил бы все, сорвал офицерские погоны и зашагал рядовым в штрафную роту!.. Честное слово, рядовому во сто раз легче.

— Я не понимаю, Михаил Федорович, из-за чего ты так расстраиваешься? Ты абсолютно прав, и я вместе С тобой готов нести ответственность…

— Не в этом дело!.. Я голову, Лешенька, дам на отсечение, что он припишет себе эти танки!.. Плавучим батареям отдаст!.. А что, если у армейцев и летчиков такое же начальство? Представляешь, какая сводочка в Москву полетит? Закачаешься!.. А кого обманываем?.. Вранье мне надоело!

— Семёновых единицы…

— Единицы! Они всю картину искажают!.. Да, слушай дальше. — Норкин выкинул в иллюминатор изжеванный окурок и продолжал: — Посидели мы с Семеновым еще немного, он и попросил меня дать старый приказ на операцию у Здудичей. Я, конечно, вызвал секретчика. Семенов прочел приказ и дает мне вместо него вот эту бумажку.

Гридин прочел приказ и, не найдя в нем ничего предосудительного, недоумевающе посмотрел на Норкина. Тот молча протянул ему измятые листы, на которых был напечатан другой приказ, помеченный тем же числом. Первые части приказов отличались друг от друга только опечатками, но зато дальше творилось что-то невообразимое: время и действия расходились самым невероятным образом.

— Что это? — удивился Гридин.

— Как видишь, приказ и филькина грамота, написанная по нашим журналам боевых действий. Понятно? Теперь любой поверяющий поймет, что все мы только безупречные исполнители воли Семенова. Что он сказал — так и сделано. Все он предусмотрел. Ни одной ошибочки! Как по нотам!.. Вот оно, Лешенька, как карьера делается.

Гридин покраснел, насупился и сказал, глядя на палубу:

— В этом вопросе я не могу согласиться с вами. Так, Михаил Федорович, карьеру не сделаешь!

— Он сделает!

— Не выйдет!

— Кто ему помешает? Не ты ли?

— Я!

Они в упор посмотрели друг на друга. И Норкин сдался первым: в глазах Гридина, в его голосе, в выражении лица была та уверенность, которая свойственна только людям, чувствующим за собой большую правду.

— И вы тоже, — продолжал Гридин. — Сегодня… мы С вами напишем письмо члену Военного Совета. Не поможет — выше писать будем!.. Я и один написать могу!

— Вы, товарищ старший лейтенант, говорите, да не заговаривайтесь.

Гридину стыдно за свои необдуманные слова, но как сказать об этом комдиву? Да и неудобно: еще подумает, что испугался.

— Как раны, Леша? — первым нарушает молчание Норкин.

— Зудят только, — улыбается Гридин, довольный, что все в лорядке и не нужно ни извиняться, ни оправдываться.

— Температуру измерял?

— Понимаешь…

— Не измерял, — делает вывод Норкин. — Очень прошу тебя, Леша, понаблюдай за ранеными, что на катерах остались. Мы с тобой за них перед всеми в ответе. А яр видно, не скоро выберусь из склочных дел… Выйдем на палубу?

Катера уже опять пошли вперед. Прохладный встречный ветер освежает кожу, несет запах цветов. Огромной извивающейся змеёй петляет Березина по Белоруссии. Излучины порой так велики, концы их так близко подходят друг к другу, что человек, идущий к цели напрямик, может спокойно обогнать самый быстроходный катер.

На несколько километров растянулся дивизион. Куда ни посмотришь—везде мелькает белый военно-морской флаг с голубой полоской и красной звездочкой.

Артиллерия гремела уже не так, как вчера. Кругом было тихо, по-мирному тихо. Лишь изредка проносились над катерами патрульные истребители: основные пути наступающей пехоты пролегали в стороне от Березины.

— Расскажи, Лёша, как это тебе удалось заполучить ту баржонку со снарядами, — попросил Норкин, расстегивая китель.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — засмеялся Гридин, — Понимаешь, прихожу туда, думаю, что каждый снаряд выклянчивать придется, а начальник боепитания встретил меня как спасителя. «Будь другом, выручай!»— молит меня. В чем дело? — .спрашиваю. Оказывается, Михаил Федорович, у него баржа на берегу обсохла! Чуешь, откуда ветер дует? Мы вперед движемся, а боезапас на берегу обсох!.. Начбоепит человек умный: понял, что пулей пахнет, и отдал баржу мне.

52
{"b":"110210","o":1}