ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он замолчал, постукивая себя сжатым кулаком по колену. В тишине слышалось только ровное гудение корабельной вентиляции.

— Но я не понимаю, к чему это предзнаменование, — произнес наконец Брент.

— Эту молнию послали боги. Может быть, сам О-Куни-Нуси, повелитель мертвых… Это предупреждение мне.

При других обстоятельствах Брент, наверно, просто расхохотался бы над таким выводом, но Йоси был столь явно угнетен и подавлен, что американец понял: он нуждается в помощи. Но как ему помочь? Брент, дитя западной цивилизации, был бесконечно далек от тонкостей японской мистики, чужд предрассудкам, тогда как каждый матрос авианосца ежедневно имел дело с целым сонмом божеств, и его отношения с ними были недоступны пониманию человека, воспитанного в христианско-иудейской традиции единобожия. Однако он все же решил попытаться:

— Видишь ли, Йоси, примета сама по себе ничего не значит: все зависит от того, как ее толковать, и от настроения и обстоятельств толкующего.

— Ну разумеется, Брент-сан! Однако после этого происшествия у меня в душе образовалась какая-то странная пустота. Нет сомнения, что это было небесное знамение — каждый японец с детства умеет разбираться в этом.

— Йоси-сан, молния, конечно, может крушить и разрушать, но вспомни, что она сваривает и припаивает крепче любого аппарата или горелки.

— То есть ты хочешь сказать, что мне было дано доброе предзнаменование? — Йоси наконец-то улыбнулся. — Ты смышлен не по годам, Брент-сан. Мудрость тысячелетий осеняет тебя.

— Как же иначе? Адмирал дал мне «Хага-куре».

— И правильно сделал. Каждая строка в ней исполнена глубочайшего смысла и обращена к разуму и сердцу самурая.

— Раз уж ты заговорил о «Хага-куре», вспомни: там сказано, что границы ума человеческого раздвигаются в беседах с другими людьми. А мы с тобой все утро только тем и занимаемся.

— Твоя правда, Брент-сан, — со вздохом согласился летчик. — Может, ты и прав, а может, мы оба с тобой ошибаемся. — Он улыбнулся и показал на дверь. — Не забудь, нас с тобой ждут две очаровательные дамы.

— И это самое лучшее предзнаменование! — поднимаясь, сказал Брент.

Рассмеявшись, они вышли в коридор.

Но на парковке автомобилей за проходной им стало не до смеха. Там снова появились пикетчики Красной Армии, выкрикивающие лозунги и размахивающие самодельными плакатами. Число манифестантов увеличилось до пятидесяти. Вонь грязных тел и заношенной одежды ударила Бренту в нос, и лейтенант с омерзением скривился:

— Почему этот сброд так не любит мыться?

— Это мешает чистоте классового самосознания, — мрачно сострил Мацухара.

Они сделали всего несколько шагов, когда от толпы японцев, словно вожак от стаи бродячих псов, отделился единственный белый — рослый оборванный длинноволосый человек с перебитым носом и дыркой на месте передних зубов. В руках он держал плакат «Смерть американским империалистам!» Это с ним подрался Брент, когда они с Мацухарой собирались в гости к Кимио: губы у него до сих пор еще были разбиты и распухли, а нос и часть щеки заклеены пластырем. Тем не менее он снова заступил дорогу лейтенанту и издал несколько гнусаво-утробных звуков, в которых с трудом можно было распознать пресловутое «Янки, убирайтесь домой!» Остальные пикетчики остановились и молча принялись наблюдать за тем, что последует.

— Дай пройти, сволочь террористская! — не замедляя шагов, крикнул ему Брент.

Бусинки круглых птичьих глаз сверкнули безумием, и пикетчик ответил залпом грязной брани.

— Ты что ж это один выперся? — сжимая кулаки, спросил Брент. — Иди, спрячься за женские спины, прикройся сопляками-подростками: это ж ваше красноармейское правило. Ну? Уберешься отсюда или опять полечить тебе зубы без наркоза?

Пикетчик шагнул в сторону, но когда Брент проходил мимо — плюнул ему в лицо. Американец ответил так стремительно, что длинноволосый не успел ни отшатнуться, ни прикрыться, ни уклониться от тяжелой оплеухи, пришедшейся на этот раз по уху. Завопив от боли, он обеими руками схватился за него, выронив плакат. В толпе послышались гневные голоса, но она раздалась в стороны, очистив проход.

— Я убью тебя! — крикнул пикетчик. — Попомнишь меня, лейтенант! Меня зовут Юджин Ниб, и я тебя убью, лейтенант Брент Росс!

— Он знает, как тебя зовут. Ты прославился, — сказал Мацухара.

— Угу. И затмил самого Боба Хоупа.

208 акров парка Уэно, окруженных монорельсовой железной дорогой, находятся в северной части японской столицы в районе Юракуто-Гинза. В этом самом крупном токийском парке есть зверинец, картинная галерея, музей науки и естествознания, храмы, пагоды и молельни. Сияющие Маюми и Кимио, обе в легких и ярких летних платьях, с какими-то таинственными свертками под мышкой, шли впереди, то и дело заливаясь счастливым и беззаботным смехом.

Был будний день — вторник, и навстречу лишь изредка попадались посетители. Брент сжал локоть Йоси, показав ему глазами на очень древнего старика с палкой, за которым, отставая ровно на пять футов, шла сгорбленная старушка.

— Видишь? — сказал Брент. — Традиции живы. Оба-сан не смеет идти рядом с одзи-сан.

— Значит, не все еще потеряно, — добродушно ответил тот, проводив взглядом удаляющуюся чету, неукоснительно выдерживавшую дистанцию.

— Идите сюда! — обернувшись, помахала им Кимио.

— Храм Тосогу! — крикнул в ответ летчик, показывая на старинную деревянную пятиярусную пагоду.

— Успеется с храмом! Догоняйте! — обе женщины расхохотались и ускорили шаги.

— Интересно, что это у них за свертки такие? — сказал Брент.

— Кто знает; что придет в голову женщинам, — ответил Йоси.

Они миновали современный комплекс зданий Токийского аквариума, расположившегося по берегу пруда Синобадзу, гладь которого была почти сплошь покрыта цветущим лотосом и водяными лилиями. Изящный каменный мостик был переброшен на островок, где высился старинный синтоистский храм. Вход в него охраняли два чугунных журавля с вытянутыми в небо шеями.

— Это храм Бентен — она покровительствует искусствам и красноречию, — объяснил Йоси.

— А сама-то она разговаривает? — поинтересовался Брент.

— О да, она очень болтлива.

Они поднялись выше, и Брент увидел бетонно-стальные небоскребы Токио, словно специально поставленные служить фоном для поросшего кленами холма за храмом и прудом. Перед Брентом предстали два лика Японии: храм, воплощавший незыблемость древних верований, был как бы вписан в панораму суперсовременных башен, над которыми полыхали неоновые огни реклам и торчали телевизионные антенны. Подумать только — мирно уживаются рядом.

— Смотри, — раздался рядом голос Мацухары. — Это дерево посадил ваш президент Улисс Симпсон Грант, — летчик показывал на старую, согнутую годами сосну.

— Вы подумайте!

Женщины повели их вниз по тропинке, извивавшейся между деревьев и кустов, и справа появился маленький храм.

— Семнадцатый век, — сказал Йоси. — Храм Киюмидзу.

Из-за крыши храма поднимался дымок. Они увидели во дворе группу женщин и девушек, толпившихся вокруг железной жаровни, на которой священник и двое служек что-то сжигали. Маюми и Кимио устремились туда, на ходу разворачивая свои свертки, а Йоси, взяв Брента за локоть, остановил его.

— Тебе туда нельзя, — сказал он, улыбаясь.

— Это почему еще?

— В церемонии принимают участие только женщины. Они сжигают своих кукол.

Женщины с поклонами протянули кукол священнослужителю, а тот после короткой молитвы бросил их в огонь. Потом, смеясь и переводя дыхание, они вернулись к своим спутникам.

Маюми разрумянилась, сияла глазами, совсем по-детски хохотала и была еще привлекательней, чем всегда. Брент едва одолевал желание обнять ее и, наконец не выдержав, в нарушение всех японских традиций, взял ее за руки, притянул к себе, заглядывая в самую глубину черных бархатных глаз, видевших, казалось, только его. Показавшуюся бесконечной минуту они стояли, прижавшись друг к другу, испытывая чувство той близости, которое изредка обретают мужчина и женщина, невредимыми вышедшие из губительного огня животной страсти.

45
{"b":"1104","o":1}