ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Курс один-шесть-пять, скорость шестнадцать, девяносто восемь оборотов, — послышалось из переговорной трубы.

— Так держать.

Несмотря на промозглый туман и слабую видимость, они отвалили от причальной стенки ровно в восемь и следом за серыми «терьерами» охранения медленно вышли в Токийский залив, полный самых разнообразных судов. Потом два скоростных катера Японской Красной Армии сопровождали их до самого пролива Урага — разгонялись и неслись прямо в лоб, отворачивая лишь в самый последний момент. Разгневанный адмирал приказал рулевым: «Протараньте их!», но верткие катера, забитые орущими и вздымающими плакаты «красноармейцами», всякий раз умудрялись уходить от столкновения с носом левиафана. Наконец, когда вышли в открытое неспокойное море, катера, побесчинствовав на волнах, бивших авианосцу в правый крамбол, отстали и умчались в тихую заводь Токийского залива.

Когда от килевой качки палуба «Йонаги» стала медленно, словно грудь глубоко и крепко спящего человека, вздыматься и опадать под ногами Брента, он неожиданно для самого себя испытал приятные ощущения и жадно впитывал холодный, чистый, солоноватый морской воздух. Безбрежная гладь простиралась до самого горизонта, и лейтенант, как всегда, почувствовал себя песчинкой в этой необозримой водной пустыне.

Но воспоминание о Маюми заставило его беспокойно затоптаться на месте — черные жгучие глаза впились ему прямо в душу. Он злобно пнул носком башмака ветрозащитный экран. В последнюю неделю увольнения на берег были отменены, и, конечно, надо было позвонить ей, пока «Йонага» стоял в доке и был подключен к городской сети. Но в их последнюю встречу девушка была полна такой скорби, гнева и даже злости, что у Брента рука не поднималась набрать ее номер. Было ясно, что надо дать ей время успокоиться. Но и Маюми не делала никаких попыток связаться с ним. Брент ждал, не будет ли хоть краткой записочки, но до самого выхода в море так ничего и не дождался. Ничего. Ровным счетом ничего. Ему на память пришли слова отца: «Когда не стало Кэтлин, мне словно отрубили руки и ноги». Теперь он понимал его.

Море било авианосец в правый крамбол, как пушинку поднимая на волну все его восемьдесят четыре тысячи тонн, и эти тяжкие удары гулким эхом отдавались где-то в самой глубине его стального тела, словно звучал огромный храмовый барабан. Брент вспомнил слова адмирала — «лучшие глаза на „Йонаге“, не человек, а радар», а с ними — и о своих обязанностях. Он поднял бинокль. Ветер свежел, срывал с верхушек волн кружевные оборки пены, разгонял туман, и в прямоугольнике чистого синего неба над головой появилась стая чаек, пронзительными криками выражавших свое разочарование: военные корабли не вываливают за борт мусор и объедки, тем более нечего ждать поживы от вышколенной команды авианосца.

Море, на удивление, многолико: оно может быть обиталищем ужаса и смерти, может поразить ни с чем не сравнимой красотой. Брент в прошлом походе видел и то, и другое, и третье, но сегодня боги-живописцы превзошли самих себя: на севере громоздились, уходя в поднебесье тысяч на тридцать футов, отвесные башни и зубчатые крепостные стены грозовых туч, поверху окрашенных полуденным солнцем в ярчайшие малиново-багровые тона, а снизу, у самой воды переливавшихся сине-серым и осыпавших море жемчужной пылью дождя. На востоке и на юге небо было чистым, и лишь кое-где по нему быстро проплывали караваны облаков. Именно туда курсом на юго-восток шел «Йонага», чтобы принять на борт свою палубную авиацию.

Значит, скоро Брент увидится с Йоси Мацухарой… Со дня смерти Кимио летчик сам казался живым мертвецом — он был вяло безучастен ко всему, что происходило кругом, отгородившись от окружающих непроницаемой стеной вины и скорби. Он искал смерти, и Брент знал, что предстоящий рейд «Йонаги» откроет перед ним широкие возможности для славной гибели. Самурай пройдет свой путь не сворачивая, даже если в конце ждет смерть, — так велит и предписывает кодекс бусидо — и совсем скоро все они ступят на этот путь.

За спиной послышались шаги и знакомый голос адмирала Аллена:

— Не слишком ли свежо для посадки?

Фудзита кивнул:

— Ветер — пять баллов по Бофорту. Отличное испытание для мастерства моих летчиков.

— От девятнадцати до двадцати четырех узлов — многовато, сэр. Может быть, отменить рандеву? Ляжем в дрейф и примем авиацию, когда ветер стихнет. Прогноз на завтрашнее утро — безветрие.

— Нет, — покачал головой японец. — Нам еще долго болтаться в Южно-Китайском море, прежде чем ливийцы выйдут из Владивостока. — Он подергал свой седой волос на подбородке. — Ну, что там слышно от вашего друга Вила? «Огайо» молчит?

— Молчит.

— Я вижу, они не злоупотребляют радио…

— Это естественно, сэр. Их в два счета запеленгуют и наколют как жука на булавку.

— Будем надеяться, арабский конвой не задержится с выходом. Горючего нам только-только хватит, чтобы на шестнадцати узлах доползти до Корейского пролива и там не больше двадцати дней поджидать арабов.

— А танкеры, сэр? — недоуменно спросил Брент.

— Танкеры? — ядовито переспросил Фудзита. — С тех пор как наши индонезийские друзья переметнулись к мерзавцу Каддафи, они отказываются продавать нам нефть. Я только что получил донесение о том, что оба наши танкера грузятся в Сан-Педро. Дозаправки в море у нас не будет.

Брент в сердцах стукнул кулаком по ветрозащитному стеклу рубки, прошептав: «Огайо», черт тебя дери, подашь ты голос или нет?», а потом вновь поднял к глазам бинокль. Теперь прибрежные горы и холмы скрылись за горизонтом, и со всех сторон их окружало только необозримое морское пространство. Грозовые тучи на северо-востоке тоже словно погружались в воду, а то, что оставалось на поверхности, налилось зловещей чернотой, прорезаемой время от времени вспышками зарниц. Оттуда доносилось отдаленное погромыхиванье, словно разгневанные боги метали друг в друга молнии. Но ветер слабел, и чем дальше к юго-востоку шел авианосец, тем спокойней становилось море. Раздавшийся на западе гул заставил Брента повернуть голову.

— Господин адмирал! — доложил телефонист. — Радио от командира авиагруппы. Мы в зоне их прямой видимости. Запрашивает разрешение на посадку.

Фудзита, окинув взглядом далекий горизонт, где ясную голубизну неба перечеркивали стаи черных крестиков, посмотрел на хлопавший по ветру кормовой флаг на гафеле.

— Передать «Эдо Лидеру»: даю «добро» на посадку! Мой курс ноль-четыре-ноль, ход — двадцать узлов. Заходить на посадку по вымпелу!

Взвились сигнальные флажки, и когда восемь кораблей конвоя одновременно, как единое существо, стали круче к ветру, гул усилился, и авиагруппы закружились против часовой стрелки над «Йонагой».

— Черт… — пробормотал Брент. — Больше полутора сотен. Прямо стая саранчи.

— Да-а, — сказал Аллен, щитком приставив ладонь к глазам. — Попробуй-ка посадить такую армаду.

— На «Йонаге» служат лучшие в мире гаковые.

— От аварий это не спасет.

— Аварии избавят нас от неумелых пилотов, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Фудзита.

— Несомненно, сэр.

Все, кто находился на мостике, подняли к небу бинокли. Как всегда, самым нижним коридором шли бомбардировщики, а над ними вились изящные истребители прикрытия. Те и другие двигались традиционным японским строем — по три тройки троек. В память о несуществующем больше Первом воздушном флоте — «Коку Контаи» — сразу за кабиной была выведена зеленая полоса. Ближе к корме другая — синяя — свидетельствовала о принадлежности самолета к палубной авиации «Йонаги», а трехзначный номер на вертикальном стабилизаторе указывал назначение и тип машины. Брент, совсем запрокинувшись назад, разглядел круживший над остальными самолетами приметный истребитель Йоси Мацухары с красным обтекателем и зеленым колпаком. «Рад тебя видеть, старина», — прошептал он.

— Господин адмирал, — сказал телефонист, — командно-диспетчерский пункт докладывает о готовности принять самолеты на борт.

— Добро, — отозвался Фудзима. — Вымпел!

54
{"b":"1104","o":1}