ЛитМир - Электронная Библиотека

— Я знаю, что ты можешь слышать и говорить, так что давай послушаем и поговорим, парень, — сказал он очень тихо. — Времени у меня мало, ухаживать некогда, так что давай, Вячеслав. В твоих же интересах.

Веки снова приподнялись, и Слава тускло посмотрел на него, потом шевельнул губами, и Схимник наклонился еще ниже, чтобы расслышать слова, выговариваемые сухим, растрескавшимся голосом:

— Что… надо? Неужто… еще… не нашли? — губы скривились в усмешке. — Что ж… плохо так?..

— Жить хочешь?

Усмешка стала шире, и веки снова опустились, давая понять, что ответа не будет. Схимник тоже усмехнулся.

— Понимаю, «Молодая гвардия», все дела… В общем, так. О том, что ты в сознание пришел, знаю только я и твой врач, который говорил с тобой, Петр Михайлович. Так оно и должно остаться. Для остальных делай вид, что ты по-прежнему в полной отключке. Для сестер и для любых людей, которые будут заходить. Врач в курсе. Ты все понял?

Слава открыл глаза и посмотрел на него уже не только со злостью, но и с интересом.

— Своей… колодой сыграть… хочешь?..

— Хочу, — просто сказал Схимник. — И лучше играй со мной. И сам поживешь, и баба твоя на свободе погуляет, — он быстро оглянулся на дверь. — А папато тебя, конечно, грохнет. Только не надейся, что сразу. Сперва наизнанку вывернет, да по телефончику даст поговорить. Понял, с кем?

Слава плотно сжал губы и уставился в потолок.

— Вижу, что понял. Ну, мы договорились?

— А ты… не боишься… что я… просто… сдам тебя? — прошептал он, продолжая смотреть в потолок. — Свои же… порвут…

— Не сдашь, если не дурак! Ну, что?

— Хорошо… согласен… А теперь — уйди.

— А я еще забегу, — сообщил Схимник. — Ты тут не дури без меня, Вячеслав. Снаружи охрана. И не пытайся с собой покончить — только хуже сделаешь, понял? — Схимник заботливо поправил на лежащем одеяло, потом подошел к окну и оглядел заснеженную улицу. Когда он повернулся, глаза Славы были плотно закрыты. Кивнув, Схимник вышел из палаты.

— Ну, что там? — спросил его один из охранников, по-прежнему увлеченный кроссвордом. — Без перемен?

— Какие там перемены?! — раздраженно ответил Схимник и взглянул на часы. — Как бы его скоро в холодильник не свезли! Вечно какое-нибудь мудачье все перепоганит! Так, Берш, слушай сюда, — он положил ладонь на широкое плечо кроссвордиста. — Кто бы ни зашел в палату, обо всех мне отзванивайся, понял?! Даже если свои! Ну, как дело вести, мне тебя учить не надо. Без вопросов только дедка пропускай, да сестер, которых уже знаешь. Понял?!

— Да ясно, чего там… Слушай, Константинов не подходит. И в нем двенадцать букв, а не одиннадцать.

— Пиши Достоевского, — сказал Схимник и пошел к лестнице.

— А он точно про Питер писал?! — зычно крикнул ему вслед Берш.

— Случалось.

— Ладно, — Берш склонился над газетой и старательно вывел фамилию писателя. — Вроде подходит. Э! — он хлопнул по подпрыгивавшему колену своего коллегу, и тот поднял голову, извлек из одного уха наушник и недовольно спросил:

— Чего?

— Миха, ты Достоевского читал?

— Ты чо, дурак?! — коллега вернул наушник на место и снова начал постукивать ногой. Берш пожал плечами и с чувством собственного превосходства изрек:

— Деревня!

Спустившись на этаж ниже, Схимник толкнул дверь с траурно-черной табличкой, на которой было золотом написано: «Заместитель главного врача Свиридов П.М.» и стояли часы приема. Разъяснить Петру Михайловичу, что от него требуется, не составило труда, но под конец разъяснения маленький врач снова пошел пятнами от негодования.

— Молодой человек, ну куда это годится?! То от меня требуют положить на лечение дальнего родственника Виктора Валентиновича с огнестрельным, между прочим, ранением, о котором нежелательно сообщать. Я, конечно, вынужден пойти навстречу! А теперь от меня требуют, чтобы я не говорил Виктору Валентиновичу о том, что этот родственник пришел в себя и в его состоянии наступила не только перемена, но и появилась определенная стабильность. Молодой человек, я… — он запнулся, когда Схимник облокотился о стол и начал с какой-то легкой печалью разглядывать лежащие на нем бумаги, — я глубоко уважаю вас и ваши…э-э… способности, но нельзя же так…

— Можно, Петр Михайлович, можно. При желании все можно, главное, чтобы желание было сильным или, к примеру, моим. Виктор Валентинович не должен узнать о нашем разговоре, а о том, что парнишка к поправке повернулся, — тем более. Навещайте его почаще, приглядывайте за ним, и, если что, сразу мне звоните. Он вообще как — ходить сможет?

— Я склонен к положительному ответу, — Петр Михайлович с радостью ухватился за профессиональную тему. — Видите ли, в данном случае коматозное состояние было вызвано исключительно…

— Когда его можно будет забрать?

— На основании последнего осмотра я бы сказал, что еще не меньше трех недель потребуется на…

— Очень хорошо, — сказал Схимник и начал снимать халат. — Так мы договорились, Петр Михайлович?

— Ох, молодой человек, вот вам так все просто, а мне как быть? — маленький врач сокрушенно покачал головой. — Мы же полностью зависим от Виктора Валентиновича — и не дай бог что!.. Мало того, что приходится работать, так сказать, под игом постоянной неопределенности, так теперь вы еще и требуете, чтобы столь зыбкое…

Схимник хлопнул по столу толстой папкой, лежавшей с краю, и Петр Михайлович подпрыгнул на стуле, уронив очки.

— Господин доктор, я человек неприхотливый, мне достаточно простого и внятного ответа, не нужно засыпать меня придаточными предложениями! — Схимник потер лоб. — Кроме того, ближе к вечеру я подвержен приступам бессмысленной ярости. Соглашайтесь или я вас расстреляю.

— Молодой человек, — Петр Михайлович заметно побледнел, — я уже не раз имел удовольствие оценить вашу образованность и чувство юмора…

Схимник вздохнул и начал расстегивать пиджак.

…и исключительно из уважения к вам, — поспешно добавил врач, — я, конечно, просьбу вашу выполню. Каков срок?

— Надеюсь, не очень долго, — Схимник встал и осмотрелся, продолжая расстегивать пиджак. Врач нахмурился и с тоской посмотрел на запертую дверь. — Вы не против, если я немного подремлю на вашей кушетке, Петр Михайлович?

— Господи, ну конечно! — воскликнул врач с таким явным облегчением, что возглас вызвал у Схимника улыбку. — Вот сюда пиджачок повесьте. А я, с вашего позволения, пока удалюсь, у меня еще дел по горло.

— Удаляйтесь, — отозвался Схимник, вешая пиджак на стул. Петр Михайлович встал.

— И, насколько я понимаю, Виктор Валентинович ничего не должен знать о вашем визите?

— Напротив, когда я уйду, немедленно позвоните ему и сообщите, что я заходил поинтересоваться состоянием вашего пациента.

— Знаете, — маленький врач покачал головой, — не хотел бы я, молодой человек, оказаться вашим врагом. Это не лесть, это абсолютно честное и субъективное…

— Все в руках божьих, — скептически заметил Схимник.

Как только дверь за Свиридовым закрылась, он сбросил ботинки, вытянулся на кушетке и почти сразу же заснул, как человек, привыкший спать не тогда, когда хочется, а тогда, когда на это есть время.

Проспав минут сорок, он покинул клинику, не попрощавшись с Петром Михайловичем, и поехал в центр. Там Схимник поужинал в знакомом ресторанчике — хоть и в «Царском дворе» наверняка угощать будут на славу, это его мало интересовало — он никогда не ел на подобных мероприятиях.

Выйдя из ресторана, Схимник закурил и посмотрел на часы. До семи еще было время, и он решил немного прогуляться. Уже стемнело, всюду включили фонари, ярко горели витрины и рекламные вывески, а с темного неба в полном безветрии продолжали сыпаться крупные снежные хлопья, погребая под собой большой город и странно приглушая его обычный вечерний шум. Трамваи с залепленными снегом стеклами проезжали словно привидения. Заснеженные люди казались странно молчаливыми и медлительными. Бросив свой «паджеро» на стоянке, Схимник неторопливо шел мимо них, и снежные перья оседали на его черном пальто. Он любил ходить пешком — во время ходьбы всегда лучше думалось, плохо было толь-ко, что улица слишком людная. В свободное время он предпочитал держаться подальше от большого скопления людей. Схимник перешел дорогу, прошел насквозь две улицы и свернул в большой парк, где спали под снегом сосны и большие старые ивы. Снег сыпал и сыпал, совершенно изменив знакомый рельеф — деревья превратились в горы, кусты и скамейки — в гряды холмов, большой фонтан, отключенный до весны, — в странный снежный дворец, плиточные дорожки, выщербленные, истертые множеством ног, и изрытая земля — в девственные, нехоженые равнины. Схимник шел, засунув руки в карманы, и думал. Ему очень не понравились недавние разглагольствования Баскакова о том, что кровь — не вода. Если Виктор Валентинович что-нибудь про него понял, ничего хорошего в этом нет. И этот человек, Сканер… ишь, ты! Кирилл Васильевич! Находясь в его присутствии, сдержать себя было очень трудно… и с другими-то трудно, но с ним — особенно, потому что Сканер, как и хозяин, был точно из тех, кто сидит в окопе по другую сторону поля — и не просто сидит — отсиживается. Только бы этот Вячеслав не сглупил. Насчет него у Схимника были свои планы. А ее он найдет. Рано или поздно, но найдет, и никто не сможет ему помешать. Главное — попытаться влезть в ее шкуру, понять, куда она направится, где отсидится… да и еще в таком состоянии, одна… хотя нет, теперь уже не одна, судя по всему. Он долго бродил по парку, изредка поглядывая на часы, пока не вышел к южной его оконечности, неподалеку от которой возвышался Покровский собор, величественный и молчаливый. Снова взглянув на часы, Схимник было повернулся, чтобы снова пройти через парк и уже вернуться к своей машине, но вдруг от собора долетели звуки гитары, дерзкие и совершенно неуместные здесь, где положено разноситься только торжественному и задумчивому колокольному звону, потом послышался голос — кто-то пел. Удивленный, он направился к собору и вскоре увидел странную картину — в десятке метров от соборных ворот, под старым орехом, среди низких ветвей которого был укреплен большой зонт, на перевернутом ящике сидел человек в пухлой куртке и плотной вязаной шапочке и пел, подыгрывая себе на гитаре, а перед ним, спиной к Схимнику, стояла девушка в длинном черном пальто, засыпанном снежными хлопьями, и, судя по всему, внимательно слушала. В руке она держала шляпу, и ее распущенные пепельные волосы тоже покрывали снежинки. Больше вокруг никого не было. Неподалеку горел фонарь, и снег на девушке, на зонте и вокруг искрился и переливался в бледном свете, и поначалу Схимник даже моргнул, решив, что у него начались галлюцинации — слишком призрачным и странным показалось ему это зрелище. Он остановился и дослушал песню до конца. Песня ему понравилась, хотя слова и были, пожалуй, для этого места чересчур прямолинейны.

88
{"b":"111479","o":1}