ЛитМир - Электронная Библиотека

Ее ответ был полон энтузиазма и благодарности.

Она написала, что в «Марксе», «Си энд Эй» или любом магазине на Хай-стрит он найдет то, что нужно, в огромном ассортименте. И она очень тронута тем, что он взял на себя труд позаботиться о своем внешнем виде. Сама она собирается надеть темно-синее платье с жакетом, то и другое отделаны ужасными белыми кружавчиками. Мама должна остаться довольна — это именно то, что она считает «нарядным». Сама Анна считала этот наряд отвратительным, но ведь это мамин день. Анна также постаралась внушить Хелен, что со времени Второго Ватиканского собора монахиням не запрещается появляться на людях в нормальной человеческой одежде, но Хелен, естественно, вырядится как всегда.

Когда Морин Бэрри вышла из универмага «Селфридж», ей показалось, что она узнала в молодом человеке, идущем по Оксфорд-стрит, Брендана Дойла. В руках у него был громадный фирменный пакет «Маркс и Спенсер», будто бы он только что скупил полмагазина.

Но она тут же одернула себя. Какой вздор! В Лондоне двенадцать миллионов человек, с какой стати ей должен попасться на глаза именно сын Десмонда и Дейрдры, о которых она как раз думает?

Насколько она знала, парень все еще живет в западной Ирландии — с родителями у него какие-то нелады. Об этом говорила мама незадолго до смерти. А ей сказала Эйлин О'Хаган. Все держалось в строжайшей тайне, но правда заключается в том, что парень бросил родной дом и уехал из Англии — и не куда-нибудь, а в то самое захолустье, из которого когда-то вырвался его отец. В те места, откуда родом и Фрэнк. Морин приказала себе бросить глупости. Если даже парень приехал в Лондон, он наверняка в Пиннере, помогает расставлять столы к празднику. Довольно фантазировать и мерить Лондон той же меркой, что Дублин. Не далее как сегодня утром в гостинице ей показалось, что она увидела в дальнем конце столовой мать Дейрдры; в самом деле, женщина была настолько похожа на миссис О'Хаган, что Морин совсем было собралась подойти и поздороваться, но тут к женщине присоединился какой-то развязный тип в блейзере. Видно, ей уже нужны очки. Она улыбнулась при воспоминании о том, как много лет назад они шутили, что надо бы вставить себе зубы и завести очки за счет Государственной службы здравоохранения. Они умирали со смеху от одной мысли, что кому-то из них могут понадобиться очки.

Морин рада была снова очутиться в Лондоне. Ее переполняла энергия, а в бумажнике лежали три кредитные карточки. Она была как бы в разведке — отправилась в небольшой поход по бутикам и магазинам одежды, чтобы присмотреться и выяснить, что сейчас в моде. Стоило ей только захотеть — она могла приобрести все, что только душа пожелает. Она шла, окутанная облаком дорогих духов, только что купленных в «Селфридж»; там же она выбрала щегольской галстук для своего отца. В нем он будет неотразим, и ему понравится, что она подметила его пристрастие к галстукам.

Хелен Дойл сидела на кухне монастыря св. Мартина, обхватив обеими руками кружку кофе, точно пытаясь согреться ее теплом. Этим утром вовсе не было холодно, но даже яркое солнце, бьющее в окно, казалось, не может ее согреть. Напротив сидела сестра Бриджид, больше никого не было. Остальные, видимо, знали, что предстоит большой разговор, и разошлись по кельям или пошли по своим делам.

Рыжая кошка со сломанной лапой доверчиво смотрела снизу вверх на Хелен. Это Хелен ее нашла и смастерила нечто вроде шины, чтобы ей легче было ходить. Другие сестры говорили, что нужно отнести ее в кошачий приют, но Хелен воспротивилась: в приюте рыжей кошке конец. А здесь — много она не съест, обузой не будет, они сами вполне в состоянии о ней позаботиться.

Кошка стала еще одним знаком присутствия Хелен в обители, и еще одной заботой стало больше. Никто не ожидал от Хелен, чтобы она вовремя кормила кошку и убирала за ней. Кошка громко заурчала и выгнула спину, требуя, чтобы ее погладили. Сестра Бриджид осторжно взяла ее и вынесла в сад. Вернувшись, она села напротив Хелен и посмотрела прямо в полные тревоги глаза девушки.

— В твоем сердце столько любви, — начала сестра Бриджид, — ты можешь сделать много добра. Но у нас неподходящее для этого место.

Она увидела, как у Хелен задрожала нижняя губа, которую она до того нервно покусывала, а на больших глазах выступили слезы.

— Выгоняете меня… — начала Хелен.

— Мы можем сидеть здесь все утро, Хелен, ты будешь называть это так, я этак. Я скажу, что ты должна обрести то, что ты ищешь, найти себя где-то в другом месте, а ты скажешь, что я выставляю тебя вон.

— Что я на этот раз натворила? — жалобно простонала Хелен. — Это все из-за кошки?

— Разумеется, кошка тут ни при чем, и речь не об одном-единственном случае или каком-то одном проступке. Пожалуйста, пойми… попытайся понять, это не наказание и не экзамен, который ты сдала или провалила. Тут вопрос выбора. Эта обитель — наша жизнь, мы ее сами выбрали и мы должны решать, с кем будем ее делить.

— Я вам не нужна, вы все собрались и решили, что я здесь лишняя, так ведь?

— Нет, не так, никто не устраивал над тобой суд и не выносил тебе приговор. Когда ты пришла сюда, ты прекрасно понимала…

— Раньше, — с горячностью перебила ее Хелен, — монахини не могли привередничать и выбирать, с кем им быть. Если тебе не по душе кто-то в общине, это твой крест, оставалось молиться и терпеть, в этом и заключается подвиг смирения…

— Никто не питает к тебе неприязни… — начала было сестра Бриджид.

— Пусть даже кто-нибудь меня и не любит, раньше не придавали этому значения, не устраивали конкурс — кто лучше, кто хуже.

Бриджид была непоколебима.

— Будь у нас конкурс, ты во многих отношениях стала бы первой. И если уж говорить о том, что было раньше, то раньше много было скверного. Когда-то женщин необузданных, обуреваемых страстями или потерпевших неудачу в любви могли заточить в монастырь. Это был прекрасный способ создать обитель.

— В моем случае все не так. Меня никто не хотел заточить, даже наоборот — все старались удержать меня.

— Потому я и завела весь этот разговор, — мягко сказала сестра Бриджид. — Я не хочу, чтобы ты обольщалась надеждой, что в недалеком будущем примешь постриг. Потому что этого не будет, Хелен, во всяком случае, у нас. Как глава этой обители, я бы повела себя нечестно, отпуская тебя на семейное торжество в уверенности, что ты станешь членом нашей общины. Когда-нибудь ты поблагодаришь меня от всего сердца. Я хочу, чтобы ты посмотрела на свою семью другими глазами, присмотрелась к другим возможностям…

Хелен была сражена.

— Значит, вы прогоняете меня прямо сейчас, мне уже нельзя будет сегодня вернуться!

— Зачем так драматизировать…

— Так когда? Раз вы предупреждаете меня, то когда я должна освободить свою келью? — с обидой и горечью требовала ответа Хелен.

— Я подумала, что тебе надо обо всем поразмыслить, ты больше не работай, просто посиди и соберись с мыслями, подумай, чем бы тебе хотелось заняться…

— Когда? — повторила Хелен.

— Скажем, месяца через два-три, — твердо ответила Бриджид. — Рождество, по-моему, самый подходящий срок. У тебя будет время все обдумать.

Фрэнк и Рената Куигли планировали предстоящий день.

— Как мне одеться — получше или попроще? — спросила Рената.

— Чем лучше, тем лучше, — улыбнулся Фрэнк.

— А про нас не подумают… ну, не знаю… что мы слишком выставляемся? — засомневалась Рената.

— Так или этак, жене Десмонда все равно не угодишь. Оденься кое-как — значит не взял на себя труд постараться, а возьмешь на себя труд — так переборщил…

— И как же нам быть?

— Давай, по крайней мере, сделаем так, чтобы ей приятно потом было глядеть на снимки. Эта женщина с ума сходит по фотографиям. Стоит в ее доме кому-нибудь почесать себе зад — и это тут же увековечивается на пленке.

— Фу, Фрэнк, ей-богу!

— Нет, правда, ты их просто не знаешь. Их дом битком набит фотографиями в рамочках, во всяком случае, одна стена у них, помнится, вся увешана снимками, от угла до угла.

58
{"b":"111505","o":1}