ЛитМир - Электронная Библиотека

Гордо выпрямившись, «совенок» ответил, прямо глядя в лицо могучему князю:

— Иль ты не знаешь род Пиеттомина? Я старший в нем. Отец ушел к Нуму и оставил меня. Пусть иногда и камни думают...

Он стал сторожем оленей Каменной Головы. Князь был лют, как волк-сермик, как норд-северяк. Однажды волки задрали в стаде Вавли шесть оленей. Князь накинулся на пастуха:

— Где мои сильные быки, пастух? Где белые, как песцы, важенки? Ты спрятал их, сын крысы и белки?

— Что ты орешь, старик? — спокойно остановил хозяина Вавля. — У меня сердце далеко в груди. Волки задушили твоих оленей. Или тебе мало остальных? Еще украдешь у нас.

— Ты потерял ум, олений теленок! — вскричал взбешенный князь и, подняв над головою тяжелую палку-хо, шагнул к батраку.

Вавля шагнул ему навстречу и строго посмотрел в глаза Каменной Голове своими черными искрящимися гневом глазами.

— Ударишь — не будешь больше спать со своими женами. Я сказал, — и повернулся к нему спиной.

Каменная Голова бросил хо и убежал в чум, бормоча проклятия... В другой раз Вавля сам убил оленя и сказал об этом Каменной Голове.

— Кто хозяин стад? Ты? — как обычно начал ругаться князец. — Олешки мои! Зачем убил зверя?

— В тундре нашел ненца, умирающего от мороза, — ответил пастух. — Замерз вовсе. Надо ему было теплой крови дать... Я дал.

* * *

Долгих семь лет батрачил Ваули Пиеттомин у Каменной Головы. Семь лет караулил чужих оленей и кое-как кормил семью и себя. Это был тяжелый труд. В рваной облезшей малице, в оленьих пимах, которые давно перестали греть ноги, пастух годами жил в снегах, на обжигающих ветрах, на лютых морозах. Были дни, когда солнце вдруг переставало светить и нечем было дышать. Такие бывали морозы — стыли глаза и потухали, и захватывало легкие. Тогда пастух закрывал лицо грязной тряпкой и ложился в снег вниз лицом. А после спада мороза он отдирал вместе с кожей тряпку от лица. В такие морозы гибли слабые олешки, и князь винил в падеже пастухов.

«Почему так жизнь пошла в тундре? — думал Вавля, — У одних оленей как снега в сугробе, у других — нет ни одного... Почему?»

Кочуя со стадами старого, но могучего князца по тундрам Малого Ямала, Пиеттомин видел тысячи таких же обездоленных людей, как и он сам. Вместе с этим, у очень немногих соплеменников он видел тысячные отрубы оленей, стада, в которых оленей больше, чем звезд на зимнем небе. Эти ненцы, как обычно, были жестоки со своими пастухами и дружили с русскими купцами и шаманами.

О пришельцах в родные снега чумы складывали гневные песни. Там, где появлялись они, — там приходило в чумы горе. Вавля сам испытал на себе лживость пришельцев. Он принес факторщику трех песцов и попросил железный котел для чая. Пьяный купец, с большой черной бородой и грязными узловатыми руками, выхватил у него из рук белоснежных зверьков и стал впихивать их в маленький котелок. Втиснув двух песцов, чернобородый поставил котел на снег и коленом стал вминать и третью шкурку. Купец вспотел, долго мялся коленями на котелке, пока, наконец, не умял все три.

— На, харя, тебе котел. Жри, косоглазый, такая ему цена, — и швырнул под ноги Ваули измятую посудину. Ошеломленный юноша молча нагнулся и поднял ее: у самого дна жесть отошла и обнаружила сквозную щель.

Ваули показал на нее чернобородому.

— Ну и што? — захохотал факторщик. — Залепи соплями, ха-ха!

Молниеносно взлетела вверх яркая, белая жесть и с шумом опустилась на голову хохотавшему купцу: котел наделся на заросшую голову до подбородка, а к ногам факторщика полетело отрезанное острием края котла левое ухо. Купец зашатался, беспомощно растопырив руки, и затараторил:

— Да што ты, друг? Побойся Бога, Христа ради, друг.

А Вавля бил его и бил по жестяной голове молча, сосредоточенно, дрожа от гнева. Наконец чернобородый упал. На шум из фактории выбежали проводники и переводчики. Вавля вытащил блестящий нож и крикнул:

— Уйдите, куропатки!

И они разбежались, боясь этого мальчика, страшного в справедливом гневе.

После этого случая в тундре стали с уважением произносить имя Ваули Пиеттомина, а факторщика прозвали «Худым котлом».

Оскорбленный купец потребовал от рода выдать обидчика исправнику для наказания. Собрались на родовой совет все охотники и оленеводы родов стойбища. Вызвали к костру Вавлю и потребовали правдивого рассказа о происшествии. Когда юноша кончил рассказ, старейший в роду Каменная Голова — князь и законник вдруг спросил:

— А ты, мальчик, не врешь?

— Купец не так говорку кладет.

Гневом зажглись глаза у Вавли. Он шагнул совсем близко к костру, присел к огню я положил свою левую руку в пламя. Огонь жадно набросился на сухую оленью шерсть одежды.

У костра наступила сразу гнетущая тишина. Даже трубка мира, обходящая беспрестанно рты, замерла у кого-то в поднятой руке и погасла. Слышно было, как весело потрескивает в огне шерсть...

В этой тишине из темного угла быстро вырвался вдруг человек и, схватив Пиеттомина за руку, отдернул ее от огня.

— Ты говоришь правду, друг, — сказал он. — Мы верим тебе.

— Верим!

— Правду!

Очнулась вдруг толпа.

— У меня в роду не было лжецов, — спокойно проговорил Пиеттомин, пряча обожженную руку, и ушел с совета.

На мороз за ним вышел человек, выдернувший его руку из костра. Когда нюга упала за ними, чужой человек сказал Вавле:

— Меня зовут Майри Ходакам, будь мне другом, — и протянул Вавле нож с рукоятью и ножнами из мамонтовой кости.

Они обменялись подарками. Так они стали друзьями.

ГЛАВА 4

Ко времени, к которому относится наш рассказ, город-крепость Обдорск имел за собой уже более двухсот лет существования, он считался старым городом, хорошо укрепленным и обстроившимся. До этого долгое время Обдорск являлся подсобной «крепосцой» к главному опорному пункту царской колонизации на Ямале — городу Березову (Армут-Вош). Но с проникновением в глубь тундры казаков и «казенного и торгового люда» влияние Березова как административного центра на Ямале ослабевает. Наряду с этим, Обдорск приобретает все более и более прочные позиции и, наконец, окончательно выходит из-под влияния Березова в самостоятельный город. В Обдорске имеют местопребывание исправник, акцизный чиновник, контролер, священник и повивальная бабка. Помимо этого, здесь постоянно живут полсотни казаков, целая свора попов-миссионеров из братства Св. Гурия, полдесятка купцов и во всю свирепствует «остяцко-самоедская управа» (суд).

С внешней стороны Обдорск тех времен имел весьма неказистый вид. Десятка три занесенных до труб домов зырянских и русских и маленькая церквушка. На площади перед часовней стояла заржавелая от давнего неупотребления старинная пушка-пищаль, и на высоком берегу реки Полуй[16] кое-где еле держались полуразрушенные невысокие бревенчатые стены с бойницами.

В начале 1839 года Обдорск был несказанно удивлен и испуган: тобольский наместник, прослышав о ненецком восстании, вот уже белее десяти лет безнаказанно свирепствующем в Обдории, после многих витиеватых «доносов» дьяков и жалоб князя Василия Тайшина, страшно разгневался на обдорского исправника и сменил его с должности. Вскоре появился новый исправник, которому было строжайше предписано немедленно искоренить волнение и наказать атаманов его — Ваули и Майри Ходакам. Исправник приехал и сразу же круто взялся выполнять предписание. Но что сделает мерзляка Скорняков с полсотней казаков против «оравы язычников», как он выражался.

— Где я буду его искать? — жаловался он своему приятелю, березовскому мещанину по торговым делам Николаю Нечаевскому. — Вот ты живешь здесь пять годов и говоришь, не найти его в тундре. Легче, говоришь, иголку в сене найти, нежели Ваули в бездорожных снегах. А что я буду делать? Как его схватить, стервеца, прости ты меня, господи!

вернуться

16

Обдорск расположен не на Оби, как многие думают, а в 6 километрах от нее, на реке Полуй.

5
{"b":"111519","o":1}