ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Полноте Николай Павлович! Это же не роман Дюма! Какие еще татуировки? Татуировки теперь есть едва не у каждого урки! ЗК официально выражаясь, или как там они сами себя именуют в рамках своих босяцких «понятий». А Орден это не кабак-с! И уж вовсе не зона – уж простите мою язвительность. Метрика, выписка из книги с записью о крещении, копия свидетельства о браке родителей, списки жалованных грамот или иные подтверждения дворянства, письменные ходатайства двух действительных и уважаемых членов Ордена. Все документы надлежащем образом заверенные и полностью легитимные! – закончил Феофан даже с некоторой тожественностью.

– Какая бюрократия, – возмутился Прошкин, – хуже нынешней!

Феофан по-доброму улыбнулся и вернулся к карточному раскладу:

– Вы хотите знать, что ждет этого юношу в будущем, и чего ему следует опасаться в настоящем? Будьте добры, своей рукой перевернуть еще одну карту.

Прошкин покорно перевернул карту и тут же, словно ожегшись, отдернул руку. На гравюре явственно покачивался висельник! Точь-точь такой, как привиделся ему в зеркале ванной комнаты фон Штерна, с той только разницей, что изображение было перевернуто верх ногами. Феофан рассмотрел рисунок

– Казнь… Угроза насильственной смерти… Впрочем, в перевернутом положении «Повешенный» вовсе не фатальный знак. Качественное обновление, некая глобальная перемена, давшаяся ценой не соразмерного страдания, таков глубинный смысл этого символа, – он покачал головой и озабоченно попросил:

– Еще одну, пожалуйста – из верхнего ряда…

Прошкин, которого вид висельника совершенно не воодушевлял, быстренько перевернул указанную карту. Лучше б уж он этого не делал! Потому что, увидав гравюру, Феофан впал в самый настоящий гнев, совершенно не подобающий ни его летам, ни духовному сану. Хотя, изображение было вполне невинным – крепкий мужик средних лет в старинном камзоле, белом фартуке и перчатках ковырялся в бутылках и баночках, похожих на аптечные, разбросанных на столе среди книг и измерительных инструментов. Готическая надпись на изящной ленте над гравюрой, специально для малосведущих граждан вроде Прошкина, недвусмысленно гласила: «MAGISTER».

– Вот чего он алчет и за что смерть готов принять? Возложить на себя печать Мастера? – возопил Феофан, – Ради власти и славы! Посредством знания сокровенного таинства! Так в том оно и состоит, что путь к Божественному свету краток и прост как выдох младенца, а путь греховный долог и тяжек неизбывно! И нет в нем смертного успокоения! – Феофан опомнился и уже сам резко перевернул еще одну карту. Здесь изображалось огромное водяное колесо со множеством пытавшихся удержаться на нем мифологических существ. Часть их неудержимо падала со спиц в кипящую воду. Иные же напротив, поднимались на верхушку колеса, освещенную солнечными лучами.

Феофан все так же неодобрительно продолжал:

– Что бы избежать смертельной опасности ему следует уехать. Да, его спасет дорога за море, она же приведет к исполнению его дерзких планов. Но тому, кто хочет пересечь море следует сперва научится плавать… И тогда жизнь его будет долгой. Увы, слишком долгой, для счастливой жизни… Тут уж поверьте мне – Николай Павлович – долгая жизнь плохая замена счастью!

И добавил, когда Прошкин уже стоял на пороге:

– Вы хотели знать, когда начнется война? Так помните – подлинная война уже идет – она не прекращалась ни на минуту! А теперь ступайте…Г осподь с Вами! – добавил порядком уставший за время длинного разговора Феофан и, опустив веки, перекрестил Прошкина.

Смущенный таким жестом, даже больше чем всем услышанным раньше, Прошкин быстренько выбежал из библиотеки.

15.

Прошкин вытащил с заднего сиденья автомобиля приятно поскрипывающую под тяжестью съестных припасов вместительную плетеную корзину, которой, по собственной инициативе, снабдил его отзывчивый к бытовым нуждам сотрудников НКВД председатель колхоза Сотников, и, предвкушая сытный ужин, зашагал по дорожке к дому. Николай Павлович занимал часть каменного домостроения из двух комнат с отдельным входом и большой верандой, увитой лозой с кислым и мелким виноградом. Окна кухни и гостиной уютно светились, и Прошкин даже возмечтал, что его новый постоялец – Субботский – догадался вскипятить воды к ужину. Ужин, конечно, громкое слово – снеди, кроме овсяного печенья, которое привез с собой Леша из Питера, в доме у Прошкина, обедавшего обычно в столовке Управления, не водилось. Колхозный сувенир ситуацию менял кардинально. А уж воды накипятить – дело минутное!

Прошкин с оптимизмом толкнул обитую дерматином дверь и замер на пороге просто-таки, как Командор из «Маленьких трагедий» Пушкина, едва не выронив тяжелую корзину. Было от чего окаменеть! На кожаном диване, рядом с круглым дубовым столом, восседал Субботский и никто иной, как Баев… Они разглядывали огромный фолиант, отянутый потертым бархатом фиолетового цвета, при этом переговаривались и хихикали как две барышни – курсистки! На столе красовался натюрморт из трюфельных конфет, покоящихся среди кружев упаковочной бумаги в иностранной жестяной коробке, и бутылка розового вина с нарисованным на этикетке старинным замком. Да, именно розового – Прошкин не знал верить ли собственным глазам, но в граненых стаканах, которыми воспользовались его гости, за неимением в хозяйстве достойных такого содержимого бокалов, плескалась прозрачная жидкость именно такого цвета!

Наверное, так принято среди сотрудников столичного НКВД – ходить в гости к товарищам по службе, как к девицам на выданье – с бутылкой дорогого вина и шоколадкой. Спасибо хоть без букета! Конечно, Прошкин понимал, что ждать от такого эстета как Баев презента в виде поллитровки водки и пары атлантических селедок или килограмма молочных сосисок, по меньшей мере – глупо. Но от банки заграничной тушенки, коробочки шпрот или палочки копченой колбаски он не отказался бы. От таких мыслей у Прошкин голодная слюна потекла обильней, чем у многострадальной собаки Павлова. А вот розовое вино это уж слишком! Хотя виноват Прошкин как всегда сам – никто за язык не тянул Сашу в гости приглашать.

Пауза явно затягивалась, и Баев, как наиболее дипломатичный из присутствующих, поздоровался с виноватыми нотками в голове:

– Добрый вечер, Николай Павлович. Я вот решил к Вам заглянуть…

– У нас с Александром Дмитриевичем, как выяснилось масса общих знакомых! – радостно сообщил Субботский, и в подтверждение развернул фолиант, оказавшийся альбомом с фотографиями, так, что бы он был виден Прошкину, все еще стоявшему на пороге.

– Скажите, пожалуйста, какое совпадение, – пробурчал Прошкин, и спешно удалился на кухню вместе с корзиной, принялся разжигать примус, что бы вскипятить наконец-то воды и изготовить кофейку, прежде чем приступить к замечательным дарам полей.

Прошкин механически крутил ручку кофемолки и размышлял над серьезной дилеммой. Во-первых, и сама эта тяжелая посеребренная кофемолка, и старинная медная джезва и даже объемистый джутовый мешок с кофейными зернами были позаимствованы Субботским из дома фон Штерна, в чем он и признался честно Прошкину. Прошкин согласился, что все эти предметы для науки, как и для следствия интереса не представляют, и пригодятся в их холостяцком хозяйстве гораздо больше, чем самому покойному. Зато с точки зрения сухой буквы закона – Баев единственный наследник своего формального дедушки, пусть даже он и трижды ему не кровный родственник, и все что не представляло интереса для следствия в доме Александра Августовича, являлось теперь личной собственностью Саши. А ну как глазастый змей Баев признает в кофемолке семейную реликвию и устроит скандал со слезами? Прошкин быстренько пересыпал намолотый кофе в жестяную банку и убрал кофемолку в шкаф – подальше от Сашиных зорких глаз. Да еще и эта вкусно пахнущая корзинка. Без всякого дедуктивного метода понятно – Прошкин был в деревне, а значит, общался с Феофаном!

26
{"b":"111528","o":1}