ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Егор неуклюже крутил тяжёлый лоток в холодной воде. С первого взгляда — нехитрое дело, а выходило оно неладно. Смыл весь шлих в реку, не осталось на дне ни одного золотого значка.

Игнатий хитро прищурился, взялся обучать, показывая каждое движение, и к вечеру, закаменев от усталости спиной, парень, всё же, одолел верткую посудину. Заблестели реденькие искры золота и у него.

— Каждое утро хватай лоток и занимайся с им до упаду, — наставлял Парфенов, — нужно добиться, чтобы играючи всё получалось, вот так, — он набрал песку, крутанул в воде, качнул, тряхнул, слил муть и показал ошарашенному Егору готовую пробу.

— Вот это да-а… Ну-ка, ещё покажи.

— Гляди, вот так ево… раз, два, три и… готово!

— Фокусник…

— Ге-е… Эти, брат, фокусы своим горбом обретены, — он похлопал себя за плечом рукой, — потому и кличут нас горбачами, — довольный подался через реку к ночевью.

Егор набрал лоток, стараясь подражать движениям Игнатия резко его крутанул, дернул, растряс и… смысл всё подчистую.

— Тьфу! Пропастина. Ну, ничё-о… наловчусь. Ишо как наловчусь, ясно дело, — бережно промыл лоток, который зауважал с этого дня не менее, чем ружьё, собрал инструмент и пошёл на дымный столб разгорающегося костра.

Забирались по реке всё выше и выше, обследовали многие ключи. Золота стало в пробах больше, но было оно чешуйчатое, мелкое, не годилось для добычи. Шурфы били порознь. Егор уже втянулся, научился шерудить лотком не хуже Парфёнова.

Остервенело кайлил слежалую тысячелетьями гальку. Черенок лопаты обрезал накоротко, что позволяло стволы шурфов сузить до предела и быстрее учителя добираться к пескам. Чтобы не отрывать его от работы для подъёма породы с глубины, придумал нехитрое сооружение.

Недалеко от устья своего шурфа возвёл бревенчатые козлы, вкруговую через их вершину пропустил верёвку в шурф, привязал к ней сидор. Накидывал в него породы и тянул веревку. Груз тяжело выползал к свету, заходил на помост из жердей и опрокидывался.

Потом шурфовщик тянул за другой конец бечевы, опуская пустую тару назад. Парфёнов, когда увидел такое новшество, одобрительно крякнул и сделал у своего шурфа такую же тревогу. Работать стало легче.

Выше одного большого ручья в шурфах пропали даже знаки. Егор расстроился и плюнув на всё, ушёл развеяться на охоту. Без толку пролазил полдня, ничего не убил и припозднился, выспавшись в тенёчке под стлаником. Когда увидел весёлого Игнатия у костра, не сдержавшись спросил:

— Чему радуешься? Шурфы глухарями оказались, пустые. Удачи тут не будет, надо на твой ключ подаваться.

— Погодь, парниша, погодь, — он хитро улыбнулся и показал рукой на бревно у огня, — сядь, остынь чуток. То, что выше по течению реки нет даже знаков, о чём говорит?

— Шут его знает, — пожал плечами Егор.

— А говорит о том, что притащило всё золото в речушку из этова вот ручья с широкой долиной. По нему и надо идти, ясно дело. Скоро нащупаем россыпь, ясно дело, нащупаем. Могёт быть, и завтра.

Всё будет зависеть от глубины нанесённой породы. Я на сопку лазил и проглядывал ключ. Верстах в четырёх он раздваивается, вот там и заложим шурфики.

— Продукты на исходе, — засомневался Егор, да и разуверился в удаче. — Верка вон отощала, пойдём в землянку. Потом вернёмся и добьём шурфы.

— Не-е! Завтра. Если окажутся шурфы опять глухарями, двинем на мой ключик. Ежель сюда ворочаться, если не найдём золота.

— Ладно, согласный. Жрать охота, работёнка-то не из лёгких.

— Жрать, это мы счас сообразим. Я сегодня смолистого щепья припас целый ворох, будем зараз рыбалить. Чем думаешь, зря я из самой аж Манчжурии проволочную сетку волок, острожку прихватил. Люблю погонять харюзков. Днём-то некогда, надо работать, а вечерком можно побаловать.

Парфёнов насадил маленькую и острую острожку на тонкий черенок. Нагрёб в сетку с деревянной рукоятью кучу больших углей из костра, сверху положил смольё.

— Пошли, сымай штаны. Сумку прихватили для рыбы.

Он зашёл в воду чуть выше переката и медленно двинулся по тихой заводи, подсвечивая впереди себя горящим смольём. Отмытое дно было, как на ладони.

Егор с интересом топтался рядом и вдруг увидел стайку больших хариусов, вяло помахивающих хвостами и совсем не боящихся огня. Они стояли в затишке, сонные и безучастные ко всему. Игнатий выцелил одного и резким тычком проткнул его острогой.

— В сумку его, голубчика, — азартно прошептал, освобождая зубья острожки.

Остальные хариусы немного отплыли, словно дожидаясь своей очереди. Через час рыбаки вернулись на бивак. Игнатий провздел выпотрошенной рыбе тонкие палочки через рты и воткнул их над жаром костра.

Хариусы зарумянились, дразня аппетитным запахом, крючками сгибались обгоревшие хвосты. Присаливая, наслаждались горячей едой, запивали крепким чаем.

— Ну, как рыбалка? — сытно зажмурился Парфенов.

— Как в лавку сходили, — довольно засмеялся Егор, — завтра сам попробую. Интересная штука. Только ноги мёрзнут от ледяной водицы.

— А ты говоришь, жрать охота. Грешно в тайге этой порой голодным быть. У меня в шапке крючки есть, волоса конского надрал из хвостов, скрутим лески, и хоть чувал можно нахлестать такого добра за день.

Ешь — не хочу. А Верка пущай в лесах пропитание берёт. На то она и собака. Эвенки своих лаек сроду не кормят. Ихние псы так наловчились мышковать, что иной раз от мяса нос воротят. Хариус — первейшая рыба, нежная и без костей.

Засолить бы иё, но мало соли взяли. Как вернёмся в землянку, я тебя малосольным харюзком угощу. Ведро можно зараз вдвоем слупить. Не кручинься, брат. Ежели лучить рыбку вздумаешь, дак не холоди ноги босой. Вон мои сагиры на сапоги надевай, они воды не пропустят.

Следующим днём ушли по притоку Гусиной реки к далёким горам. Шурфы заложили на слиянии ручьёв. Егор уже привычно разбирал наносный валунник и совсем не потел за работой, как это было в первые дни.

Тело обвыклось в напряжении, крошки камня уже не били в глаза. Брезентовые сидор совсем износился в работе, излохматился до рванья.

Опять молодой старатель ухитрился поперёд Игнатия взять пески и насыпать их в свой лоток. Сунул его в чистую воду ручья, плавно вращая и сливая муть. Взблеснули алые искры граната, чёрными крошками мерцали крупинки железной руды — магнетита.

Золота не было. В сердцах сплюнул и пошёл к напарнику на второй ключ. Парфёнов ещё ковырялся в мелком речнике, упорно углублял забой. Егор взялся помогать: вытаскивал за узловатую верёвку сидор с пустой породой, ссыпал её в кучу, мечтая скорее вернуться в землянку и отоспаться в тепле.

На четырёхаршинной глубине открылись красновато-серые пески, вперемешку с галечником и глинистой примазкой над постелью — коренной, рыхлой и трухлявой от разложения скалой.

Игнатий вылез из сырой ямы, сморенный усталостью, но не стал даже пить чай, взялся сразу за лоток. Первую пробу набрал из песков, вытащенных с самого дна. Егор нехотя подошёл к Парфенову, заглянул через плечо.

Промывальщик ловко и споро баюкал лоток в тихом плеске воды. Крутанул, смыл остатки мути и растряс шлих. Поражённый Егор не поверил своим глазам.

По шероховатому дну как будто кто рассыпал добрую щепоть золотистого табака: чешуйки, крупные зёрна, а в самом углу тлел с ноготь мизинца самородочек, краплёный чёрными точками.

— Игнатий! Ведь, это же золото?! — выдохнул он.

— А, как же, ясно дело, золото… Оно и есть, брат. И шибко богатое, не хуже, чем на моём запасном ручье. На глаз около золотника тут, без учёта самородка.

В самую россыпь угодили, — довольно ухмыльнулся Парфёнов, — говорил тебе, что чую я ево, проклятое. Сквозь землю чую! — радостно засуетился, ссыпал пробу в чистую холстинку. — Теперь, брат, пойдёт дело, только шевелись. — Егор схватил свой лоток и стал мыть. Осторожно, медленно довёл шлих и заорал на всю округу:

— Золото! Золото! Ты только глянь! У меня ещё больше. Неужели глаза не брешут?

— Чево им брехать. Завтра проходнушечку-американку сварганим — и пойдёт дело. Нет, запамятовал. Не станем проходнушкой заниматься, отправимся за харчами.

30
{"b":"111541","o":1}