ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Расторопный помощник мигом всё исполнил, да ещё оказался таким поваром, что пальчики оближешь. Накатал и нарезал из муки-крупчатки длинной китайской лапши, развесил её по верёвкам сушить, как бельё.

Наготовил много пельменей с перчёным мясом, с капустой. Ван Цзи был простодушен в разговоре и весел. Русский язык знал слабовато, но запаса слов китайцу хватало для общения с Егором.

О себе Ван Цзи ничего не рассказывал, исполнял любое желание Егора и поражал умением всё делать. Возраст китайца было трудно определить, но за полста лет ему уже явно перевалило.

Быков часто отрешённо лежал на тёплом кане, под ним проходили дымовые трубы от печи и хорошо грели снизу просторную лежанку, укрытую соломенными циновками.

Ван Цзи тихо напевал какую-то грустную китайскую мелодию, хозяйствовал по дому, и эта его услужливость была противна Егору. Он осознавал себя чужим в этом городе, на этой маньчжурской земле, томился мечтой возвернуться поскорей в Россию.

Верка по-хозяйски обживала новый приют. Крадучись, охотилась за мышами, вылизывала свою густую шубу, беззаботно скалилась на хозяина. Для Егора она вдруг стала такой дорогой и близкой, что припомнились слова Игнатия: «Не дай Бог чё с ей случится — в огонь кинусь».

Верно, намаялся в долгом одиночестве старый приискатель, коль тоже увидел в собаке утеху для души. Егор баловал Верку мясом, лепёшками, которые стряпал китаец. Поддразнивал, вызывая на игру.

Верка прощала хозяину легкомыслие, вертелась под ногами, жмурила чистые глаза и ненароком прикусывала не больно руку. Нарочно порыкивала, дыбила шерсть и лаяла на весь дом, восторженно запрокинув сухую голову.

— Ах, ты-ы, дуре-е-еха, — ворковал довольный Егор, — ну погоди. Скоро поохотничаем. Лишь бы тебя тут корейцы не слопали. Шибко любители вашего мяса, с лучком как пережарят — чудеса! Догавкаешься, дура… ясно дело, слопают тебя, Верка? А ить нам плыть опять с тобой через Фомин перекат. Нутром чую — плыть. Скорей бы.

Одним утром разбудил его китаец и поволок в какуюто представительную контору, выполняя просьбу Егора. За три золотника в тот же день толстый чиновник выписал билет — паспорт, не спрашивая даже, откуда и зачем прибыл Егор в этот осколок Русской Империи.

Ван Цзи свёл старателя с надёжным перекупщиком золота. И к вечеру Егор стал обладателем перемётной сумы денег, ходящих в этих краях. Половину оставшегося золота зарыл в конюшне до лихих времён.

Наган Игнатия держал всё время при себе, не забывалась ещё ночная гоньба офицеров. Как появились деньги, тут и обуяло любопытство поглазеть на людей. В большом магазине Чурина расторопный приказчик сразу почуял надёжного покупателя и не отлип, пока не одел того с ног до головы: в костюм, рубашку, блестящие лаком сапоги, добротную суконную чуйку, барсучью шапку.

Сунул в руку, подарок от фирмы, модную трость и посоветовал сходить в парикмахерскую. Когда выбритый, подстриженный и надушенный Егор сел в пролётку извозчика — вряд ли бы кто из знакомых признал в молодом щёголе казака-хуторянина.

Он покатался по городу, а потом велел свезти его в русский кабак.

Каторжанина-генерала уже не было, вместо него принимал гостей красномордый толстяк с рыжими бакенбардами и заплывшими глазками. Егор уже без робости уселся за стол, велел быстрее сменить скатерть и нести ужин.

Музыканты и конферансье были прежними, добавился лишь хор из забайкальских казаков. Так же взбрыкивали девки, чем-то до омерзения смахивающие на Марфутку, лилось в глотки и на скатерти вино, стоял трескучий гам пьяного разгула.

Егор внимательно оглядывал сидящих и отметил, что ничего не переменилось здесь. За нарочитой весёлостью публики проглядывалась всё та же лютая безысходность заблудших в бездомье людей с опустошёнными душами, растерянными и уставшими.

В зал ресторана ворвался человек в полувоенном френче, с распатланной головой. Он выстрелил в потолок из револьвера. Взвизгнула какая-то женщина, думая, что это налётчик. Человек с испитым лицом и мешками под глазами ещё раз выстрелил и поднял руку, прося тишины. Его пьяно качнуло.

— Господа-а! Я принёс вам великую весть, — он значительно помолчал, актерски выдерживая паузу, коробя лицо страшной гримасой, — я принёс вам избавление… Умер большевистский вожак. Ленин! Ле-е-ни-ин! Только что получено экстренное сообщение. Виват! Ура, господа! История отныне обернётся вспять. Ура!

Егор, конечно, знал о Ленине — главе Советской России, знал немного, но не мог представить, что сообщение о его смерти так может взбудоражить кабак. Всё утонуло в крике, рёве, стоне.

Посетили обнимались в поцелуях, опрокидывая стулья и стреляя пробками шампанского. Оркестр спохватился и грянул туш.

— За тысячелетнюю Россию! За монархию, за возвращение домой! — лились тосты.

Егор вдруг с удивлением подметил, что далеко не все предались буйству. Многие сидели с печальными улыбками на лицах и осуждающе качали головами.

Быков отчётливо осознал, что напрасно радуются эти люди, напрасно кичатся и бахвалятся. Он уже видел силу и мощь той земли, видел в окружении Бертина людей новой России.

А вокруг гремело: «Человек! Дюжину шампанского! За встречу на Неве! Чёрт подер-р-ри-и! Почему смолк оркестр? Гимн! Гимн! Гимн! Большевики расползутся! Лапотная Русь выела интеллигенцию и сдохнет у сохи! Слава Богу, дошли наши молитвы!»

Молодой старатель, оглядывался кругом, прислушивался. И тоже поднял бокал, отсалютовал своим думам: «Спасибо тебе, Игнатий, что указал дорогу в те края… За Тимптон спасибо, его страшный норов и такую же красоту. И наказ я твой выполнил».

Балахину в Зею он послал анонимное письмо. Там было всего несколько слов: «Сохатый сломал ногу. Ждёт зимой на Учурской ярмарке. Напарник».

Его вдруг так потянуло туда, где остался кочевать с эвенками Парфёнов, так противно стало глядеть на пьяные рожи, что он закрутил головой в поисках официанта.

И понял, что все его недавние мечты о славе, роскоши и богатстве не стоят одного лета, проведённого им в тайге. Он расплатился, встал и вышел — успокоенный, уверенный в правильности своих мыслей.

19

Лучи солнца прошивали окно и жёлтым огнём тлели на выбеленной стене. Егор сладко потянулся, и, как по велению волшебной силы, явился услужливый Ван Цзи с готовым завтраком. Видно, привык баловать Парфёнова, так и его сотоварища ублажал различными мудрёными кушаньями.

Они плотно поели, и Егора опять стало томить безделье. Китаец подобострастно уговаривал его идти к его родственникам в гости на праздник Синь-Нянь — Нового года. Праздник начинается в эту ночь молитвами.

По его словам, наступит четырнадцатый год от правления Юань Ши Кая или шесть тысяч девятнадцатый год старого счисления.

Егор понял, что Синь-Нянь — буддийский праздник начала жизни продлится он две недели и ни одно китайское торжество так не почитается и не обставляется так пышно, как Синь-Нянь.

Перед статуэтками и изображениями Будды будут сжигаться бумажки, на которых записаны скопившиеся за год прегрешения того или иного человека. Запалят ароматные свечи, дома уже украшаются флажками, фонарями. Мужчинам принято молиться отдельно от женщин.

До сегодняшнего дня все обязательно должны расплатиться с долгами, нарушение этого закона — большой грех. После молитв остальные дни люди проведут в развлечениях и играх. Гостеприимство в дни Синь-Нянь — священный закон, каждый, кто зайдёт в дом, — желанный гость.

Его обязаны принять и накормить. Егор с интересом выслушал Ван Цзи, но идти в гости отказался.

Быков вспомнил про интересного японца. И попросил проводить его к парфёновскому знакомцу после праздника Синь-Нянь.

В тот же день Егор забрёл в охотничий магазин и дорвался до оружия, купил штучные двустволки «Зауэр», «Геко», малокалиберную винтовку «Диана», патронов «Ланг» и «Монте-Кристо» на полный вьюк.

Наконец Ван Цзи сжёг все свои грехи, намолился с роднёй. И повел Егора к японцу. Шли окраиной города по кривым улочкам, встречные китайцы несли всякую всячину в плетёных корзинах.

41
{"b":"111541","o":1}