ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Напоенная и накормленная старуха ещё немного побормотала и уснула на лавке. Сморенный теплом, Егор растянулся на горячей полке. Изредка взбрёхивал на возню мышей запущенный в предбанник Мамай.

Егору припомнился хмурый прищур раскольника над берданкой, громовой выстрел. Неужто кержак убивал всех, узнавших о ските и хранилище книг? Что за страшная тайна сокрыта в древних рукописях, спрятанных в пещере?

Быков заснул, и привиделось ему, будто причёсывается он дома перед зеркалом материнской костяной гребенкой, а вслед за её взмахами обесцвечиваются волосы в старческую седину, под глазами отвисают мешки отёков и печёным яблоком морщится лицо.

Егор даже проснулся от страха и подложил в каменку дровец: «Ох, плохой сон, жуткий. Побелеть-то в такие годы…»

Утром он подкрепился брусникой и хотел накормить старуху, но она дико вскрикнула спросонья и забилась в угол. Тогда Егор вышел из бани на свежий воздух. Сверкающая белизна больно резанула по глазам, снеговая кухта пригнула лапы деревьев, из недалеко ельника доплыл свист рябчиков, и он цапнул рукой рукоять маузера.

Обошёл дом и вдруг увидел под навесом дровяника подоткнутые за балки камусные широкие лыжи. Сердце радостно ёкнуло. Егор выдернул их и отёр рукавицей.

К тонким еловым дранкам рыбьим клеем намертво приварены полосы шкур с сохачьих ног. Их мелкий ворс позволяет легко скользить вперёд, а на подъёмах вздыбившиеся ворсинки не дают лыже ползти назад.

Егор надел их, и почти не проваливаясь, свободно пошёл по нетронутому снегу к ельнику. Увидев охотника, рябчики шумно взлетели и расселись на деревьях. Быков пристегнул маузер к прикладу-кобуре, но всё равно рука дрожала и мушка прыгала перед глазами. Сказывалась усталость.

Первые две пули прошли мимо, непуганые рябчики не улетели. Егор подошёл ближе к выводу, прислонился к стволу лиственницы и одну за другой сшиб четыре птицы. Назад катил по своему следу. Нашёл ведерный чугун, растопил русскую печь в доме.

Пока закипала вода, быстро ободрал с рябчиков перо и выпотрошил их. Головы, лапки и потроха отдал Мамаю, а в котёл бросил сразу все тушки. Решил вдоволь накормить старуху. Бабка отпихивалась, что-то шипела и не хотела есть.

Пришлось силой влить ей в рот кружку тёплого бульона. Она ничего не отвечала на вопросы Егора — молчала и безумно таращилась на него, то ли с ненавистью, то ли со звериным испугом.

На следующий день он забрёл к пещере, где были ухоронены диковинные письмена, но, к удивлению своему, не нашёл входа. В том месте были хаотично навалены камни, да такие большие, что Егор не смог их вывернуть.

Озадаченно побродил на лыжах вокруг и спросил неведомо кого: «Неужто старая завалила вход? Эти глыбы мужику не под силу ворочать!»

Пригляделся внимательнее и чуть выше по скале заметил торчащие в расщелинах обломки брёвен. Смутно проступила догадка, что они сверху были завалены накатанными с горы камнями.

Эту тяжесть до поры придерживал мудрёный сторожок, как в охотничьей ловушке. Достаточно было что-то старухе дернуть или надавить, чтобы громыхнул обвал и надёжно скрыл от людского глаза пещерку.

Эту хитрость, видимо давненько подготовил дед и наказал старухе, как ухоронить клад. Егор вернулся в дом. Залез на горячую печь, укрылся и проспал до вечера. Уже потемну перетащил блажащую старуху из бани в избу, натопил дом до сухого жара, надеясь, что бабка отогреется и поднимется на ноги.

Среди ночи проснулся от её легких шагов и притаился на лавке, вслушиваясь. Хозяйка скита бродила из угла в угол, шепча молитву. Егор не сдержался, зажёг лучину.

Схимница уже сидела за столом точно так, как он её увидел впервые. Перед нею лежала растворённая книга с серебряными застёжками и кожаным переплётом. Белые волосы старухи растрепались, заострился крючковатый нос над шамкающим ртом.

24

Старуха, так и не открыв своего имени и назначения в жизни, преставилась в третью ночь. Егор расправил на лавке её застылое тельце, чуя в этой смерти свою косвенную вину, и вдруг кто-то словно проговорил в сумеречной хате: «Ты будешь помнить, а душа моя непокойствием жить…»

Он испуганно вздрогнул и понял, что слова эти слетели с его губ. «Душа моя непокойствием жить…» Сладил кое-как гроб из припасённых дедом широких дранок. Земля ещё не промерзла глубоко, могилку вырыл на чистом бугорке в половину дня…

Вернулся в дом безраздельным хозяином, но радости не было. Отыскал поперечную пилу, взялся готовить дрова. От укора раскольничьих святых убрался в мыльню. Долгими вечерами обдумывал дальнейшее своё житьё, отдыхал и готовился в дорогу.

От скуки разговаривал с собакой, штопал одежонку, тоскливо поглядывал на задымленные непогодью горы. Счёт дням Егор давно потерял.

Наконец, как-то утром подпёр двери избёнки колом и встал на лыжи. За спиной сидор, к нему привязана сбоку кобура маузера, чтобы можно было дотянуться через плечо до рукоятки оружия. В руках лёгкий шест для преодоления взгорков. Отощавший Мамай наступал на задники лыж.

В седловину перевала Егор попал на восходе луны и зачарованно остановился, позабыв об усталости. Огромная красная луна выползала из дальних далей, зажигая мириады искорок на снегу.

Горы теснились в могучем покое, подпирая звездное небо. Егор нашёл Полярную звезду, которую показал ему когда-то Игнатий, и, повернувшись к ней спиной, заскользил осторожно вниз, обходя крутые распадки.

К утру неожиданно выбрался на санную дорогу. Она была крепко утрамбована. Догадался, что это Ларинский тракт, по нему идут на далёкий Алдан искатели удачи. По дороге спустился с перевала. То и дело встречались кострища, брошенные санки, скелеты околевших лошадей — мясо до костей было срезано и вырублено.

А сбочь дороги под белыми холмиками и связанными наспех крестами покоились приискатели, видимо, застигнутые и погубленные бураном. К ним уже пробили стёжки со всех сторон горностаи и мыши.

Егор круто свернул с лёгкого пути, увидев далеко внизу огонёк костра, и стал торить лыжню напрямик, держа восходящее солнце по левую руку. Решил он добраться до железнодорожной станции Невер, подхарчиться там и поездом двинуть поближе к Зее, чтобы выполнить наказ Парфёнова и встретиться с Балахиным. К полудню забился в укромное место поспать.

Выстрелы грянули, как с небес. Егор шлёпнулся рядом с балаганом, зашёлся в предсмертном хрипе Мамай. Когда Быков продрал залепленные снегом глаза, то у костра увидел четырёх бородатых и угрюмых мужиков.

Егор попытался встать, но левая рука не действовала. Из предплечья толчками била кровь и растекалась по камлейке. Один из стоящих передёрнул затвор трёхлинейки, вскинул её, но резкий голос осадил бандита:

— Антип! А-атставить! Не спеши, успеется.

Егор скосил глаза и увидел пятого человека в обтрёпанной офицерской шинели с погонами.

Тот порылся в сидоре пленника и вскоре извлёк кожаные тулуны с золотом. Радостно ощерился, взвешивая добычу в руках.

— Вот это удача! видать, знает хорошие ключи. Перевязать его!

Антип молча подошёл, содрал с раненого через голову камлейку и умело забинтовал его плечо чистой холстиной Потом вытащил нож, скоро ободрал собаку.

— Шапчонка тёплая выйдет, — промолвил Антип с усмехом. Отрезал заднюю ляжку Мамая, насадил её на отомкнутый гранёный штык. Сунул в пламя костра. — Люблю парную собачатинку, Господин подполковник. Не желаете отведать?

— Пшёл вон, скотина! — огрызнулся офицер и брезгливо скривил смуглое лицо. Разделил золото на пять кучек. — Савелий, отворачивайся!

Веснушчатый и худоликий мужик с бородой поворотился спиной к нему. Офицер ткнул пальцем в один пай.

— Кому?

— Мне!

— Кому? — Палец упёрся в другу кучку.

— Антипу-Тузу.

— Кому?

— Вам, вам. Ваше благородие. То бишь подполковнику Кондратьеву Исаю Илларионовичу.

— Кому?

— Гурьяшке Аркадьеву.

— Кому?

— Аверьяну Николаеву.

— Разбирай!

Они все торопливо склонились над разостланной холстиной, бережно ссыпая в кожаные свои тулуны золотишко. Потом расселись вокруг костра, благодушно посмеиваясь и свёртывая цигарки.

56
{"b":"111541","o":1}