ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Девяносто пять процентов восточников заходило из Шаньдунской провинции, остальные пять процентов из Хэнаньской и Хубэй. Гнала их нужда.

Шаньдун был политически и экономически самое отсталое место в Китае, там бытовали ещё феодальные отношения и не было промышленности. Бежали люди и от призыва в наёмные армии белокитайских генералов.

На приисках процветали среди восточников опиумокурение, азартные игры в «банчок», «курочку» и «26». Создавались братские группы «Ко-то-тый» и религиозная организация «Дэ-ли», таковой были семнадцатая артель на Орочене.

В разговорах китайцы гордо называли себя «дакоу-тей» (Великий Республиканский Китаец), а русских — «лао-моо-дзы» (Старые Волосы), те их в ответ кликали не очень ласкательно. «Ходя», «Ваня», «Фазан», но отношения были дружеские.

Даже былых копачей поражала страсть китайцев к земле. Работали они от зари до зари, не жаловались на плохое содержание золота, упорно и безотдыхно копошились муравьями на отведённых делянках.

Были они предельно скрытны, в разговоры старались не вступать, ели мало, пьянок среди них вовсе не замечалось. Поголовно безграмотный и тихий народ. Только и среди восточников находились отчаянные жулики и проходимцы.

Все они стремились любым способом утаить золото, не обменивать его на деньги, а унести на родину. Вели обособленную жизнь. В китайские религиозные праздники «Средней осени» и «Синь-Нянь» негласно открывались игры в «Сонную лотерею», или в «26».

Старшинка раздавал желающим двадцать шесть написанных слов на бумажках, одно из этих слов старшинка якобы загадывал. Отгадавший это слово получал в тридцать раз золота больше, чем поставил на кон.

Доверчивые, измытаренные тяжёлой работой старатели шли на риск, одурманенные опиумом. Как правило, проигрывались до нитки, попадали сами в рабство к старшинке, исполняя любую его волю.

Добытое таким путём золото старшинки отправляли глухими тропами в свою страну на плечах тех, кто его добыл и остался нищим.

Золотая тропа… Усеянная костьми, овеянная горем, обросшая несбывшимися надеждами, сокрытая мутной тайной коммерции. Многие из старшинок были кадровыми офицерами разведок, и вынесенное из красной России золото шло для борьбы с нею же.

По тайге ещё вольно бродили остатки белых банд, ещё копили бешеную злобу якутские богатеи-тойоны, препятствуя снабжению приисков харчем, ещё камлали шаманы, пугая забитых тунгусов карами злых духов, ещё лилась и лилась кровь…

Часть вторая. Кузница пролетарской валюты

1

Николка Коркунов наслушался возвернувшихся из далёкой Алданской тайги приискателей и решился бежать из дому. В свои неполные семнадцать лет он был невысок ростом, худ, черноволос и неутомим в драках. Жил с семьёй на Зее.

Его отец, заядлый старатель, где-то промышлял полное лето, а зиму гульбанил. Мать упорно противилась сборам сына, боясь, что тот пропадёт в неведомых краях по молодости лет. И всё же, Николка прибился к артельке старого отцовского приятеля — копача Мотовилова.

Вышла она поздно, на исходе лета. Ефим Мотовилов поначалу гнал Коркунова домой, но Николка тащился следом и слёзно молил приспособить его к приискательству. Ефим, на своём веку многое повидав, уважал настырных и неустрашимых людей. И стал Николка десятым членом артельки.

Догорало скоротечное лето. Лезли грибы под ноги, тайга благоухала, радовала щедростью. Впереди степенно вышагивали мужики и словно не замечали молодого карнаха, так прозывали неоперившихся старателей.

А Николку подмывало забежать вперёд. На закате обычно ставили две палатки, варили едову и тешились в разговорах мечтаньями. Ефим, бывший намного старше сотоварищей, напыщенно их поучал.

Колька доверчиво внимал каждому слову своих попутчиков, а те потешались над ним и плели всякие небылицы.

По краям обозримого мира вспыхивали зарницы, где-то ярился запоздалый гром, изредка окатывало прохладным дождём упаренных ходьбой копачей.

Уже на подходе к Верхне-Тимптонским приискам, Ефим хватил с устатку лишнюю кружку спирта и, страдая от старческой бессонницы, приплёлся к костерку Николки, сторожившего лошадей на привольной поляне.

Мотовилов был чем-то опечален, суетлив и говорлив не в меру. Он поначалу испугал придремнувшего Кольку своим неожиданным явлением и, не обращая внимания на парня, заговорил, изредка оглаживая кустистую бороду и щуря глаза.

Бывает такая блажь у людей, что надобен собеседник, хоть ночь, хоть буря или ещё какая напасть, но подай слушателя — и все дела. Мотовилов совсем некстати обнял за шею Коркунова и ткнулся в его лицо мокрой щекой.

— Коляш-ш… Ить муторно мне, Коляш… не прими в тягость, Коляш. Страшно мне…

— Да чево ты, сбесился, — оторопело обмер Коркунов.

— Коляш! Чую беду, чую. Хоть назад ворочайся. Зубы крошит тоской. Ты б сбёг от нас, а? Слишком поздно вышли, ждёт впереди нас горе горькое, поверь мне.

Архангел Гавриил вчерась приблазнился мне средь бела дня. Был он до пояса сверху голый, а ниже — мяса вовсе нету, костьми высверкивал. Ох, страшно!

— Ты вовсе пьяный, Ефим. Несёшь ахинею.

— Не-е-е. Хошь, поведаю болячку душевную и срам жутковейный. Хошь, откроюсь тебе и испугом отвращу от приискательства навек?

— Не отвратишь, батянина кровь во мне текёт. Он вживил в меня усладу к бродяжничеству и фартовству. Не отвратишь.

— Так слухай, — Ефим взял красный уголёк умозоленными до костяной твёрдости пальцами и раскурил цигарку. — Было это в шашнадцатом году, совсем ить давно, а до сих пор колом в горле крик стоит, ужасть непомерная колотит иной раз до обморочи. Так вот…

Возвернулся из Учурской тайги в Зею один фартовый парень — Спиридон Боярец. Промышлял он завсегда одиночкой. Энтот раз принёс более пуда и гульбанил так, что стон стоял. Трактирщики раскатывали перед ним штуки бархата по грязи, в глаза норовили влезть, предугадывая кажнее ево повеление.

Ванька Опарин, миллионщик, перед ним на пупе готов был вертеться, чтобы заграбастать богатые места, найденные невесть где. Спиридон, весь обвешанный золотыми часами, облитый бабьими духами из ведра, оделся чище министра царского, а туман у него в словах и мечтах сквозил соблазна нешутейного.

Опарина и прочих ловчил он не замечал, издевался над их алчностью и скупостью. В лето сколотил артель небывало огромную, за полсотню душ. Ну, а пошли, кому неохота золотья нагресть? Радостные все, загодя удачливые, заране жизни полные.

А пошли поздненько, как и счас мы, все не могли собраться пораньше. То горы, то мари, то тайга гущины дурной — всё нипочём. Харчишки едим без укороту, спиртик хлещем без меры, мерещится впереди сказочная жить с молочными реками и кисельными берегами.

Иль заблудился он, Боярец-то, иль леший обвёл его стороной, но блуканули добре. Холода в энтот год ударили в сентябре. Мы уже одной ягодой да грибками спасались, оборвалися и приумолкли.

Но всё же, идём за ним с верой и надеждой. Встретился нам тунгус, сговорил-насоветовал к месту на плотах доходить, дескать, река попутная и дён через пять упрёмся в искомый ручей.

Воспряли духом, паром сварганили и плывём неведомо куда. А река-то с диким норовом, ково опрокинет, ково об скалку шмякнет, а ково и притопит вовсе. Так через неделю остались в трёх десятках.

Тут и шуга сверху реки подоспела. Заморозила плоты посерёд реки. Кое-как выбрались на берег и отчаялись совсем.

Тайга страшенная, неведомая и нехоженая, злая на нас за непокой до смерти, даже троп в ней звериных не оказалось. Совсем в гиблое место забрались. Уж надумали назад подаваться, а Боярец сулит свой ручей за одним кривуном, за другим перекатом, за сопкой приметной.

Пошли… шли, шли — и совсем есть не стало. Сварили все ичиги в котле, дерём мох и жуём на ходу, обезумели. Словно на золоте том ждёт нас трактир с едовой и тёплыми полатями для отдыха. Когда опомнились, зима кругом опустилась лютая.

71
{"b":"111541","o":1}