ЛитМир - Электронная Библиотека

Глава 18

Больница была в животе у моего отца, мрачном и угрюмом месте, где пахло лаком.

— Мы ожидаем полного выздоровления, — сказал кто-то.

А моя мать и Классик, одетые в одинаковые зеленые рубашки с завязками на спине, лежали друг подле друга на каталке. Три Барби-хирурга, сопя под своими белыми масками, окружили их со скальпелями в руках.

— Просто сказка, — сказала Классик, только она была не совсем Классик. У нее оказалось человеческое тело, длинные ноги и прическа типа «вшивый домик». — Фантастика, дорогая, просто невероятно!

— Да, прелесть моя, — поддакнула моя мать, — просто невероятно!

Моя мать походила на Делл. Она носила ковбойскую шляпу и курила сигару.

И я тоже была там, где-то рядом с ними.

Тут как раз появилась Барби-медсестра. Волшебная Кудряшка? Или Джинсовая Модница? Не разобрать. Она несла серебряную тарелку, а на ней человеческий мозг, огромный, размером с индейку.

— Обед подан, — сказала она. — Накрывайте на стол.

Но я услышала совсем другое:

— Мозг готов. Несите пациента.

И тут Классик вдруг понесло куда-то, и она, на лету посылая нам с матерью воздушные поцелуи, кричала:

— Наконец-то! Как я счастлива! Я живу!

— Да, — сказала моя мать, садясь на каталку и затягиваясь сигарой, — да, да! — Ее рубашка вспыхнула.

Я проснулась вся в поту. Был полдень, яркое солнце врывалось в окно моей спальни, растекаясь по матрасу и пригревая нас с отцом. Лак у него на лбу блестел, точно испарина. А я лежала у него под боком и, позевывая, прижималась к одеялу, в которое он был завернут.

— Вставай и сияй, — сказала Стильная Девчонка.

Я заснула, так и не сняв ее с пальца. Теперь она маячила у меня перед носом.

— Классик жива, — сообщила я ей.-У нее все в порядке, и она очень счастлива.

— Это был сон, — ответила она. — Можешь мне поверить, я-то знаю. Я тоже была там, дорогуша.

Стильная Девчонка разговаривала совсем не так, как раньше, теперь она больше походила на Классик. Она сказала:

— Я все знаю.

— Прекрати, — сказала я. — Нечего притворяться, будто ты — это она.

— Глупости какие! Понятия не имею, о чем ты.

Я дернула пальцем, и она слетела с него. Ударилась об пол, подпрыгнула и покатилась, пока наконец не остановилась у верхней ступеньки лестницы. Она потеряла сознание, не успев крикнуть.

— Это был не просто сон, — сказала я. — А если ты этого не видишь, значит, ты совсем дура, хоть и слепая!

Потом я приложила ухо к одеялу, как раз над отцовыми ребрами, и стала слушать в надежде, что операция проходит благополучно и скоро раздастся голос хирурга. Но ничего не услышала.

— Волшебная Кудряшка, — позвала я шепотом, — Джинсовая Модница, это я, Джелиза-Роза. Что там у вас происходит? Вы мне скажете, ладно?

Я снова прислушалась, но внутри все было тихо.

Все спят, подумала я. Еще не вернулись из сна.

Тогда я тоже попыталась заснуть. Положила голову на одеяло, закрыла глаза и захрапела. Но ничего не помогало. Спать все равно не хотелось.

— Так нечестно!

От расстройства я соскочила с кровати и побежала за Стильной Девчонкой. Она лежала без сознания, может быть, даже в одной больнице с моей матерью и Классик. Я пинком отправила ее вниз по лестнице, крикнув вслед:

— Вот тебе, псина паршивая!

Потом, когда Диккенс пришел с едой, я сказала ему:

— Мне снился такой сон, а Стильная Девчонка все испортила. Разбудила меня не вовремя, и теперь я так и не узнаю, чем все кончилось.

Я сидела за столом в столовой, а он доставал из бумажного пакета обед и аккуратно расставлял его на столе передо мной: термос, тарелку в фольге, ломтик фунтового кекса в пакете для сандвичей, вилку и нож.

— Она твоя подруга? — спросил он. — Она упала в дыру и навсегда исчезла, и я не могу ее найти.

— Это была Классик, а не Стильная Девчонка,— сказала я.— Она валяется на полу, вон там, а Классик лежит в больнице, я видела ее во сне, и еще там была моя мама, и она горела.

Диккенс наморщил лоб и пожал плечами. Он ничего не понял, и тогда я еще раз объяснила ему, что Классик перестала быть одной головой. У нее появилось женское тело. А еще ей пересадят настоящий мозг.

— Спорю, это стоит миллион долларов, — сказал он. — Мне тоже иногда хочется новый мозг, наверное, он так сверкает, когда новенький.

— Да, это был большой мозг. Она так радовалась и, по-моему, совсем перестала быть куклой.

Диккенс снял с тарелки фольгу.

— Она, наверное, хорошенькая.

Открутил крышку с термоса.

— Да. Она красавица.

Он подтолкнул тарелку ко мне: жирное мясо, две ножки, бедрышко или грудка.

— Делл сказала: съешь сколько сможешь, а остатки положи сюда.

И он отдал мне фольгу, которую я тут же расправила на коленях, как будто это была салфетка. Потом понюхала мясо.

— Это белка?

— Нет, — сказал он, тряся головой. — Никакая это не белка. Делл их терпеть не может. Она бы ни за что не стала ее готовить, ну ни за что.

— А, — сказала я, берясь за вилку, — это хорошо. Мне тоже белка вряд ли бы понравилась.

Весь обед я думала об операции Классик. Как ей вставили мозг? Было ли ей больно? Текла ли кровь? Изменилась ли она теперь?

Да и зачем он вообще ей понадобился, этот мозг?

Потому что это просто сказка, дорогая. Фантастика, моя милая.

— Просто сказка, — сказала я, ковыряя вилкой мясо. — Великолепно.

Диккенс посмотрел на меня. Он был в гостиной, теребил отцовский парик, расчесывая пальцами локоны. Потом я увидела, как он напяливает его на свою лысую голову; локоны упали ему на лоб и уши, легли на плечи. Но, странное дело, плавательные очки, трусы, вьетнамки и скособоченный парик сделали его похожим на полоумную женщину, полуголую и отвратительную.

— Я хорошенький-хорошенький, — сказал он.

— Ты смешной, — сказала я ему. — И ты псих.

— Нет, не псих, — заскулил он, — я не хочу быть психом, понятно? Вот если бы у меня губы были накрашены, я был бы совсем красавец.

Но одной помадой тут не обойтись. Придется нарумянить щеки, а может быть, и ресницы подкрасить, кто знает.

— Ладно, — сказала я. — Сейчас я займусь твоим лицом.

Он захлопал в ладоши:

— Ой, вот спасибо, то-то будет здорово! — Подожди немного, — сказала я. — Сначала пирог доем и сок допью, а потом уже займусь.

— А остатки заверни и спрячь.

— Знаю.

Но заворачивать оказалось нечего. Я съела все мясо, до последнего кусочка, выпила весь сок, а пирог прикончила в три глотка. Потом я отправилась наверх за бабушкиной косметичкой, и, пока я бегала туда-сюда, еда плескалась в моем сытом и раздувшемся пузе.

— Сиди тихо, а то я что-нибудь не так сделаю, — сказала я Диккенсу, который ерзал, пока я расстегивала косметичку.

Он сидел прямо на полу в гостиной, скрестив ноги, выпрямив спину и стиснув ладонями колени.

— Ни одним мускулом не двину, — сказал он. — Да у меня их и нет, потому и не двину.

Я шикнула на него, потом высыпала на пол между нами все содержимое косметички: помаду, коробочку с тушью, компактные пудры и румяна, щипчики и ватные тампончики. Шесть помад я выстроила на полу в линию.

— Ну, которая?

«Алая капитуляция», или «Розовое танго», или «Гиацинт», или «Сладкая киноварь», или «Китайская красная», или «Румянец розы».

— Вот эта, — сказал он и ткнул пальцем в «Розовое танго».

— Эта лучше,— сказала я, беря «Алую капитуляцию».

— Оттопырь губы.

Он надулся.

— Приготовься…

Накладывать алый цвет ровно было нелегко. Не залезай за контуры, говорила я себе, — но, пока я вела стерженьком помады по его нижней губе, моя рука дрогнула, и я перемазала ему весь подбородок. С верхней губой все прошло почти гладко — я всего лишь раз промахнулась и накрасила ему кончик носа. Да и то он сам виноват. Нечего было шмыгать носом, тогда у меня рука бы не дернулась.

31
{"b":"111574","o":1}