ЛитМир - Электронная Библиотека

— Теперь они ставят открытый гроб прямо в том окне, где раньше мы обналичивали чеки, заезжая туда на машинах, — сказала Куини. — Люди могут проезжать и, не выходя из машин, выражать свои соболезнования. Вам даже выдвинут гостевую книгу в кассовом ящичке, чтобы вы могли расписаться.

— Вы шутите, — сказала Розалин.

— Отнюдь, — сказала Куини. — Мы совершенно серьезны.

Но на самом деле они вовсе не выглядели серьезными. Они чуть ли не падали друг на друга от смеха, а ведь рядом лежала мертвая Мая.

Люнель сказала:

— Однажды я заехала туда попрощаться с миссис Ламер, когда та умерла, — ведь я работала у нее, еще в незапамятные времена. Женщина, сидевшая в окне возле гроба, служила там раньше кассиршей, и когда я уже выезжала, она сказала: «Всего доброго, ждем вас снова».

Я повернулась к Августе, которая, смеясь, вытирала глаза. Я сказала:

— Вы ведь не позволите выставить Маю в банковском окне?

— Милочка, не беспокойся, — сказала Сахарок. — Окно для автомобилей есть только в похоронном бюро для белых. Только у белых находятся деньги для подобной дури.

Они вновь зашлись в истерике, и я засмеялась вместе с ними. Частично я смеялась от облегчения, потому что поняла, что люди теперь не будут от нечего делать заезжать в похоронное бюро и глазеть там на Маю, и частично от того, что невозможно удержаться от смеха, глядя на хохочущих Дочерей Марии.

Но я раскрою вам один секрет — никто из них, даже Августа, не заметил то, что порадовало меня больше всего: Сахарок сказала так, словно бы я и вправду была одной из них. И никто из присутствующих в комнате не сказал: Сахарок, попридержи язык — тут среди нас белый человек. Им и в голову не пришло, что я от них отличаюсь.

До сих пор я думала, что примирить белых и цветных было моей великой миссией, но тут я поняла, что сделать так, чтобы никто вообще не обращал внимания на цвет кожи, было гораздо лучшей идеей. Я вспомнила, как тот полицейский, Эдди Хэйзелвурст, сказал, что я унижаю себя, находясь среди цветных, и мне было не понять, как же вышло, что цветные стали низшими существами. Достаточно просто посмотреть на них, чтобы увидеть, какие они необыкновенные — словно особы королевских кровей, скрывающиеся среди нас. А Эдди Хэйзелвурст — он просто кусок дерьма.

Я ощущала по отношению к ним такую внутреннюю теплоту, что мне подумалось — после смерти я буду рада выставить себя в банковском окне и дать Дочерям Марии повод повеселиться.

* * *

На второе утро бдения, задолго до того, как приехали Дочери, и даже прежде, чем из своей комнаты спустилась Июна, Августа нашла предсмертную записку Маи. Листок лежал между корней дуба, в десятке ярдов от места, где умерла Мая. Дерево спрятало его под молодыми побегами, теми, что вырастают за одну ночь.

Розалин пекла пирог из бананов со сливками в честь Маи, а я сидела за столом, поглощая кукурузные хлопья и пытаясь найти что-нибудь стоящее по радио, когда в кухню ворвалась Августа, держа записку двумя руками — словно слова могли осыпаться, если она не будет предельно осторожна.

Она крикнула:

— Июна, спускайся сюда. Я нашла записку от Маи.

Августа разложила записку на столе и встала над ней, сложив ладони вместе. Я выключила это дурацкое радио и уставилась на листок. От долгого пребывания на улице бумага покоробилась, а слова наполовину выцвели.

Босые ноги Июны прошлепали по ступенькам, и она вломилась в комнату.

— О боже, Августа! Что там написано?

— Это так… похоже на Маю, — сказала Августа. Она взяла записку и стала читать вслух:

Дорогие Августа и Июна.

Мне очень жаль вот так вас покидать. Ужасно не хочется вас расстраивать, но подумайте, как я буду счастлива там с Апрелией, Мамой, Папой и Большой Мамой. Представьте нас там вместе, и это наверняка вам поможет. Я устала нести на себе тяжесть всего мира. Я просто хочу ее сбросить. Пришло мое время умереть, а ваше время — жить. Не упустите его.

С любовью, Мая

Августа положила записку и повернулась к Июне. Она раскрыла руки, и Июна упала в ее объятия. Они прижались друг к другу — старшая сестра к младшей, грудью к груди, положив подбородки друг другу на плечи.

Они стояли так долго, что я уже начала подумывать, не стоит ли нам с Розалин выйти из комнаты. Но тут они наконец расцепились. Вокруг стоял запах бананового пирога.

Июна сказала:

— Думаешь, действительно пришло ее время умереть?

— Не знаю, — ответила Августа. — Может, и так. Но насчет одного Мая точно права: что сейчас — наше время жить. Это ее последнее желание, Июна, и мы должны его выполнить. Понятно?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Июна. Августа подошла к окну, оперлась о подоконник и посмотрела на небо. Оно было цвета аквамарина и ярко сияло. Было ощущение, что Августа принимает какое-то важное решение. Июна придвинула к себе стул и села.

— Так что же, Августа?

Когда Августа повернулась, ее губы были плотно сжаты.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Июна. — Она подошла и встала напротив нее. — Ты слишком долго жила наполовину. И Мая права: когда приходит время умирать — умирай, но когда время жить — живи. Не живи «как бы» и «вроде», но живи на всю катушку — не бойся жить.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, — сказала Июна.

— Я говорю, что ты должна выйти замуж за Нейла.

— Что?

— С тех самых пор, как Мелвин Эдвардс сбежал с твоей свадьбы, все эти годы ты боялась любви, не желала рисковать. Как сказала Мая: твое время — жить. Не упусти его.

Июна широко раскрыла рот, но не произнесла ни звука.

Внезапно в воздухе разлился запах горелого. Розалин подскочила к духовке и вытащила оттуда пирог, от которого остались одни угольки.

— Мы съедим его, как он есть, — сказала Августа. — Немного горелого никому еще не вредило.

* * *

Бдение продолжалось четыре дня. Августа везде ходила с запиской Маи, нося ее в кармане или засовывая за пояс, если на ней было платье без карманов. Я заметила, что с тех пор, как Августа оглушила ее насчет Нейла, Июна совсем притихла. Она вовсе не сердилась. Скорее — размышляла. Ее можно было застать сидящей возле гроба, упершись в него лбом, и было видно, что она не только прощается с Маей, но и пытается найти ответы на собственные вопросы.

В один из вечеров мы с Августой и Заком сходили к ульям и сняли с них черную материю. Августа сказала, что ее не следует оставлять надолго, поскольку пчелы запоминают все, что касается их ульев, и подобные изменения их дезориентируют. «Они могут не найти дорогу домой», — сказала она. Кому бы это рассказывали, подумала я.

Дочери Марии приезжали каждый день перед самым обедом и сидели до вечера с Маей, рассказывая о ней разные истории. Мы много плакали, но должна сказать, что прощаться становилось все легче и легче. Я надеялась, что Мая тоже неплохо себя чувствует на том свете.

Нейл проводил у нас не меньше времени, чем Дочери, и, похоже, был совершенно сбит с толку тем, как Июна на него смотрит. Она почти не играла на виолончели, потому что тогда ей приходилось выпускать его руку из своей. Сказать по правде, все остальные, провожая Маю в следующую жизнь, находили все больше и больше времени, чтобы с заинтересованными улыбками наблюдать за Июной и Нейлом.

* * *

В тот вечер, когда приехали из похоронного бюро, чтобы везти Маю на кладбище, вокруг дома вились пчелы. Когда гроб погрузили на катафалк, жужжание достигло апогея.

Я продолжала слышать это жужжание и на кладбище, несмотря на то что оно, с полуразрушенными памятниками и поросшее сорняками, находилось за много миль от розового дома. Звуки приносились ветром, пока мы, сбившись в кучку, смотрели, как гроб с Маей опускают в землю. Августа пустила по кругу бумажный пакет с манной, и каждый кинул горсть семян в могилу, а в моих ушах звучало только пчелиное пение.

45
{"b":"111577","o":1}