ЛитМир - Электронная Библиотека

В ту ночь, когда я лежала в своей постели, стоило мне закрыть глаза, как жужжание пчел заполняло все мое тело. Оно заполняло всю землю. Это был древнейший звук во вселенной. Звук отлетающих душ.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Чтобы собрать достаточно нектара для приготовления одного фунта меда, пчелам приходится совершить десять миллионов вылетов.

«Пчелы мира»

После того, как похоронили Маю, Августа прекратила делать мед, продавать его и даже инспектировать пчел. Они с Июной забирали приготовленную Розалин еду к себе в комнаты. Я почти что не виделась с Августой, только по утрам, когда она пересекала двор, направляясь к лесу. Обычно она махала мне рукой, и, если я подбегала и спрашивала, куда она идет и можно ли мне с ней. Августа улыбалась и отвечала, что не сегодня и что она все еще в трауре. Иногда она проводила в лесу и послеобеденное время.

Приходилось бороться с побуждением сказать, что мне необходимо с ней поговорить. Жизнь так забавна. Я больше месяца валяла дурака, не желая рассказывать Августе о своей маме тогда, когда это можно было сделать с легкостью, а теперь, когда мне действительно необходимо было ей все рассказать, это было невозможно. Нельзя же врываться в чужой траур со своими личными проблемами.

Я немного помогала Розалин на кухне, но чаще я просто где-нибудь лежала и писала в своем блокноте. У меня на сердце было так много всего, что вскоре в блокноте уже не осталось чистых страниц.

Меня бесконечно удивляло, как сильно я скучаю по нашей обычной, повседневной жизни — заливать воск в свечные формы или ремонтировать поломанные ульи. Или просто стоять на коленях между Августой и Июной, молясь Нашей Леди.

Вечерами, когда я точно знала, что Августы в лесу нет, я ходила туда гулять. Я выбирала дерево и говорила: Если, пока я сосчитаю до десяти, на дерево сядет птица, значит, это моя мама посылает мне знак своей любви. Дойдя до семи, я начинала считать очень медленно, оттягивая конец. Иногда я доходила до пятидесяти, но птица так и не появлялась.

По ночам, когда все спали, я рассматривала карту Южной Каролины, пытаясь решить, куда нам с Розалин направиться дальше. Мне всегда хотелось увидеть постройки Чарлстона, раскрашенные в цвета радуги, и посмотреть на улицах экипажи, запряженные настоящими лошадьми. Но, хотя все это и было крайне заманчиво, меня бросало в дрожь при мысли, что нам придется уехать. И даже если, чудесным образом, перед нами возникнет еще один грузовик с дынями и отвезет нас туда, нам с Розалин придется где-то искать работу, снимать жилье и надеяться, что никто не станет задавать вопросов.

Иногда мне даже не хотелось вылезать из постели. Я стала носить свои трусы-недельки безо всякого порядка. В понедельник я могла надеть трусы с надписью «четверг». Мне все стало безразлично.

* * *

Июну я видела только тогда, когда приезжал Нейл, а это случалось каждый день. Июна выходила, с кольцами в ушах, и они уезжали — просто прокатиться на машине куда-нибудь подальше, что, по словам Июны, шло всем на пользу. Ветер менял ход ее мыслей, а пасторальные виды убеждали, что жизнь вокруг существует для того, чтобы ею наслаждались. Нейл садился за руль, а Июна прижималась к нему так, что тоже практически оказывалась за рулем. Честно сказать, я не была уверена в их безопасности.

Несколько раз появлялся Зак, всегда находя меня на садовом стуле с подобранными под себя ногами, перечитывающую собственный блокнот. Иногда при виде его мой желудок начинал пульсировать.

— Ты мне на треть друг, на треть брат, на треть коллега и на треть бой-френд, — сказала я ему как-то раз.

Он стал объяснять, что в моем уравнении слишком много третей, о чем я, конечно же, знала, поскольку хоть и была слаба в математике, но все же не до такой степени. Мы уставились друг на друга, пытаясь сообразить, какую из третей можно выкинуть.

Я сказала:

— Если бы я была негритянкой…

Он прижал свой палец к моим губам, так что я почувствовала, какой он соленый.

— Нечего думать о том, чтобы менять свою кожу, — сказал он. — Менять мир — вот о чем нужно думать.

Все, о чем он мог говорить, — это то, как он пойдет в юридический колледж и будет потом «набивать задницы». Он не говорил «белые задницы», за что я была ему благодарна, но он имел в виду именно это.

В нем появилось нечто, чего раньше не было. Какой-то жар, а может и злость. Находиться в его присутствии было все равно, что стоять на газовой плите среди языков пламени. Эти языки постоянно пылали в его темных, влажных глазах.

Он все время говорил о расовых волнениях в Нью-Джерси, о полицейских, избивающих дубинками негров, бросающих камни, о коктейлях Молотова, о сидячих демонстрациях в общественных заведениях, о целях, оправдывающих средства, о Малкольме Икс и о Союзе афроамериканцев, который заставит ку-клукс-клан отведать их же собственной микстурки.

Мне хотелось сказать Заку: Помнишь, как мы ели Маины ледяные кубики, сидя под соснами? Помнишь, как ты пел «Голубичные холмы»? Ты помнишь?

* * *

После непрерывного траура в течение целой недели, когда я уже думала, что мы навсегда удалились в свои личные, скорбные миры и никогда больше не будем вместе есть или работать бок о бок в медовом домике, я обнаружила Розалин на кухне, накрывающей стол на четверых. Она расставляла праздничные фарфоровые тарелки, расписанные розовыми цветами, с кружевной резьбой по краям. Я просто подскочила от радости, ведь жизнь, похоже, начинала возвращаться в привычное русло.

Розалин поставила на стол восковую свечку, и я подумала, что это будет первый в моей жизни ужин при свечах. Меню было таким: тушеная курица, рис с подливкой, фасоль, салат из помидоров, бисквиты и свет свечи.

Едва только мы сели, как Розалин спросила Июну:

— Так ты собираешься выходить за Нейла, или как?

Мы с Августой прекратили жевать и выпрямились на стульях.

— Я разберусь, а вы узнаете, — ответила Июна.

— Как же мы узнаем, если ты нам не скажешь? — сказала Розалин.

Когда мы закончили есть, Августа извлекла из холодильника ледяную кока-колу и выложила на стол четыре пакетика с соленым арахисом. Мы смотрели, как она откупоривает бутылки.

— Что это еще за хреновина? — спросила Июна.

— Это наш с Лили любимый десерт, — ответила Августа, улыбаясь мне. — Мы любим высыпать арахис прямо в бутылку, но вы, если хотите, можете есть свой отдельно.

— Пожалуй, я лучше буду отдельно, — сказала Июна, закатывая глаза.

— Я хотела приготовить кобблер,[10] — сказала Розалин Июне, — но Августа решила, что у нас будет кола с арахисом. — Она произнесла «кола с арахисом», как вы бы, наверное, произнесли «сопли с козявками». Августа засмеялась:

— Они ничего не смыслят в деликатесах, верно. Лили?

— Да, мэм, — сказала я, насыпая арахис в свою бутылку, чем вызвала легкое вспенивание, после чего орешки остались плавать на поверхности. Я пила и жевала, радуясь одновременному торжеству сладкого и соленого у меня во рту. За окном птицы летели назад в свои гнезда, а луна только начала лить свет на Южную Каролину — место, где я, прячась, жила с тремя женщинами, чьи лица сейчас сверкали в отблесках пламени свечи.

Когда мы прикончили свою колу, то перешли в гостиную, чтобы пропеть там «Радуйся, Мария». Мы делали это вместе впервые со дня смерти Маи.

Я опустилась на колени на коврик возле Июны, а Розалин, как обычно, устроилась в кресле-качалке. Августа встала возле Нашей Леди и сложила предсмертную записку Маи так, что она стала похожа на бумажный самолетик. Она затолкала ее в глубокую трещину, идущую сбоку по шее скульптуры. Затем она похлопала черную Марию по плечу и глубоко вздохнула — и наша душная комната словно бы ожила. И тогда Августа сказала:

вернуться

10

Напиток из вина с сахаром, лимоном и льдом.

46
{"b":"111577","o":1}