ЛитМир - Электронная Библиотека

6

Людмила нагнулась над кроваткой, чтобы поцеловать внука. Увидела темное пятнышко на подушке. Дотронулась до него. Камешек, маленький, гладкий, с дырочкой. Куриный бог. Вот и до утра ждать не нужно. Загадывай сейчас свое желание.

— Пусть придут, — тихо сказала она, — мне так нужны они все сейчас.

Шум мотора, шаги на лестнице, голос в прихожей.

— Мам, ты что не спишь? И дверь открыта. Вышла навстречу, крепко сжимая в кулаке камешек. Не успел сын закрыть за собой дверь, как она открылась снова. На пороге стоял муж.

— А я из больницы сбежал. Соскучился очень, вот. Следом, громко топая, ввалился Татохин.

— Проходил мимо, смотрю, свет горит, машина у подъезда. Дай, думаю, зайду, может, надо что? А этот… он… Тут, я вижу, свои все, чужих никого нет?

— Что же вы все в коридоре стоите? Проходите, я вам так рада, — наконец-то обрела дар речи Людмила. — Чаю хотите?

— А в Англии так поздно обедают, что не поймешь, то ли это поздний ужин, то ли ранний завтрак. — Это сын, это его манера говорить.

Дверь снова скрипнула, вошел реставратор. Медленно вошел, прерывисто дыша. Трудно дались ему крутые ступени лестницы.

Людмила хотела всплеснуть руками, но мешал зажатый в кулаке камешек.

Реставратор протянул ей открытую ладонь. Она вспомнила этот его жест. Так он когда-то, очень давно, в том самом автобусе, протягивал кондукторше мелочь.

В углу висело зеркало. Реставратор потянулся к нему.

— Вот ведь в чем дело. Оказывается, это тоже не навсегда. Следовало ожидать. Ведь вы же меня… Ну, оно и к лучшему. Видите, я опять догнал вас, а вы говорили, что мы разминулись навсегда.

— Мам, кто это? — Сергей теребил ее за рукав.

— Сережа, оставь. Что же мы стоим в коридоре. Проходите, прошу вас. — Людмила наконец протянула руку реставратору. Ту, в которой был камешек.

— Вы думаете, это поможет? — реставратор улыбнулся.

Кто-то выключил свет. Он уже был не нужен. За окном стало совсем светло. Город, умытый ночным дождем, просыпался. На ветках большого тополя завозились птицы.

— Я привыкну. Это не так страшно. Правда? — спрашивал у всех реставратор. — Зато я остался здесь, с вами. А может быть, еще можно что-то исправить?

— Вот этого не надо, — отозвался Татохин. — Исправлял уже. Само поправится. Подожди, пока прошлое догонит будущее, и снова окажешься в настоящем. А ты потерпи, привыкнешь. С этими вечными городами всегда так. Тут время живое, понимать надо. Реставраторы, горе с вами.

7

А из моего окна было видно, как покидает город машина Спасателя. Наверное, он все наврал. И про горы, где спасал кого-то, и про лес, и про пожар, и про то, как тушил его. Слишком он глуп для таких добрых дел. Был бы чуть умней, он бы понял…

Снова зазвонил телефон. Неожиданно? Да нет же, это не может быть неожиданностью. Еще когда вы устанавливали в своей квартире телефон, вы уже дали обязательство истово, всю жизнь ждать, когда вам позвонят. Если у вас есть телефон, значит, вы все время ждете звонка. Рано или поздно это случается. Только бы на этот раз не ошиблись номером.

ПОГОНЩИК МУЛОВ С БУЛЬВАРА КЛАВЫ

Письма с Земли. Городская фантастика - i_006.jpg

Ну, давай поговорим с тобой о жизни. А значит, о любви. Сколько ее осталось-то, жизни. А значит, любви. Нам бы еще жить. А значит, любить. А мы уже говорим об этом. Как бы вспоминаем о прожитой жизни. А значит, о любви. Или мечтаем о будущем. Ведь настоящего-то и нет. Пока говоришь о нем, оно уже стало прошлым.

…Воздух какой густой. Какой жаркий. Лопасти вентилятора нарезают его ровными дольками, подбрасывают кусочки горячего воздуха, и тогда их, похожие на драники, которые очень давно, в детстве, пекла мама, можно глотать. Приготовленные вентилятором лепешечки воздуха почти безболезненно проходят в горло, и можно сделать вдох. А потом вентилятор поворачивается в сторону, и нарезанные им дольки воздуха никто не глотает, а воздух всей жаркой массой наваливается на лицо, и тогда не продохнуть,

Вот уж не подумал бы, что умирать так жарко. Да разве раньше он вообще думал об этом, мог подумать?

Как было бы хорошо отсюда, с раскаленной постели — на бульвар, в его зеленую тишину, в его воздух, отфильтрованный кронами каштанов. Бульвар назывался мальчишеским именем — бульвар Славы. Нет, конечно, он, как и все, понимал, что название не в честь какого-то Славы, а имеется в виду высокое понятие. Но в применении к бульвару выглядело это слово неполноценным, к тому же слава тоже бывает разной, и худой в том числе. Короче, название не нравилось.

Однажды для аквариума купил он водоросль. Даже не водоросль, а нечто среднее между растением и животным. Оно фильтровало воду, пропуская ее через себя. В зоомагазине не спросил, как оно называется, и дома не смог сыну внятно объяснить, что же он купил. И посоветовал ему самому придумать имя. Сын оказал: Клава. Потом уже узнали, что ребенок и на этот раз оказался прав, водоросль называлась кладофора. Почти Клава.

По дороге домой, нырнув с загазованного до рези в глазах проспекта в прохладу и чистоту бульвара, он подумал, что здесь роль Клавы выполняют деревья. И название пришло само. Изменилась лишь одна буква, но имя сразу сделалось женским, а бульвар — еще родней. Только он теперь знал его настоящее имя.

Кажется, с тех самых пор и началось это. Два имени у бульвара и две жизни у него, у…

…Доктор бородат, молод, крепок. Он считает мой пульс, кивает головой:

— Частит, сильно. Давайте запишем. Имя, фамилия, отчество, возраст?

Я отвечаю. Доктор удивлен:

— Неужели вы та самая?

О, народ нас знает, народ нас любит. Доктор — типичный представитель широкой общественности, он напишет мемуары о последних минутах моей яркой жизни. Кажется, уже начал. Все пишет и лишет, и все спрашивает у меня, а я, как автомат, удовлетворяю его служебную любознательность: два дня, сегодня — сильно больно, да, сухо во рту, горько, нет, не ела, не пила, не мерила. Не выдерживаю:

— Доктор, миленький, давайте все-таки попробуем меня спасти. А вдруг получится. Тогда отвечу на все ваши вопросы.

Доктор покладист. Он убирает ручку, засовывает в карман бумаги, пытается произносить какие-то шутки.

Я его не слушаю. Не с ним говорю. За окном моим — храм, Свято-Троицкий кафедральный собор. Летом в мои окна свободно залетают колокольный звон и вспугнутые им птицы. Сейчас зима. Окна закрыты. Но звон слышен. Праздничный. Сегодня Рождество.

Атеизм — самая жестокая из религий. Она оставляет человека наедине с собой и не оставляет надежды на продолжение. Я — атеистка, безбожница, обращаюсь к тому, кого нет, с самодельной молитвой. Боже милосердный, говорю я, зачем тебе, в светлый день Рождества твоего, моя смерть. Да, наверное, грешна, но прости Всевеликий, оставь и дальше мучиться на этом твоем прекрасном белом свете.

— Говорите громче, — просит бородатый доктор. — Я не слышу, что вы сказали.

— Я молюсь.

— Ну, не так плохи наши дела.

О, это вечное врачебное стремление примазаться к чужой вечности. «Наши дела»! Его, может, и неплохи. А мои вот… Я понимаю всю серьезность момента по растерянным глазам доктора, по его вдруг ставшими суетливыми жестам и еще по тому, как искренне, горячо, возвышенно занимаюсь я делом, которое делаю первый раз в жизни, — молюсь. Молю! О жизни, а значит…

…у Алексея Павловича Лисовича. Здесь, на бульваре Славы, в новом доме на восьмом этаже живет с женой и сыном он, инженер-строитель Лисович. Здесь, если ему доведется с кем-то познакомиться, одного имени мало. И фамилии тоже. Даже профессию назвать — мало. Желательно сообщить место работы. Зарплату, без вычетов. И этого мало для полного знакомства. Чтобы продолжить его, неплохо бы сказать про хобби какое-нибудь, если нет — выдумать. А чтобы закрепить знакомство, чтобы переросло оно почти что в дружбу — изложи дополнительные возможности, свои и жены: можем достать, пробить, похлопотать, если что, мол, обращайтесь, будем рады. А нет всего этого — не набивайся людям порядочным в знакомые, сиди себе сам на бульваре, гуляй с собакой. Он и сидит, гуляет себе, правда, без собаки. Из всей живности в доме лишь пять гупешек, да теперь вот еще Клава, если предположить, что она все-таки не совсем водоросль, а почти что животное.

16
{"b":"111616","o":1}