ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Хайдемари уже три дня не звонит, — жалуется Хуго.

И что? Мы что здесь, в детском саду? Пусть сам позвонит.

Нет, куда там. Он, видите ли, слышит плохо, сначала же придется звонить на центральный коммутатор клиники…

Я вздыхаю и беру трубку.

Хайдемари бодра, чувствует себя хорошо. Она только что пообедала. Готовлю ли я обед? Вообще-то мы только что позавтракали. А на часах уже полдень.

Принимаем ли мы лекарства? Вся эта история с внуками, сестрами, детьми, все дневные и ночные волнения порядком сбили меня с толку. Мы теперь не то что про таблетки забыли, мы и едим-то когда попало. Хайдемари слегка бранит меня, но, видно, сама думает о другом.

— А мы сегодня опять собираемся в монастырский сад, — сообщает она, — в прошлый раз нам показали самые простые лекарственные травы, ромашку, мяту перечную, тимьян. Сегодня будет уже вторая лекция: об очанке, чистотеле и расторопше. А еще я решила полностью поменять свой рацион и папин тоже.

— О Господи, — нервничает Хуго, — в этом саду что, нет жуков, которых она так боится? И откуда у нее только такое пристрастие к здоровому образу жизни? Не от меня, не от Иды и уж точно не от тебя. Лучше бы унаследовала музыкальность своей бабки!

Хуго всегда утверждал, что его мать была необыкновенно музыкальна, но, к сожалению, не передала своего дарования ни одному из потомков.

— Ладно, наследственность — это еще не все. Кто сейчас обращает на это внимание? — успокаиваю я его.

— Ну нет, — уперся он, — конечно, после войны никто ни о какой наследственности или преемственности и слышать не желал, но теперь все опять встало на свои места. Не станешь же ты спорить, черт возьми, что члены одной семьи похожи друг на друга, а? Посмотри: вот моя мать и вот Регина!

Так, начинается. Сейчас рассоримся из-за какой-то глупости. Было бы, главное, из-за чего, мы же, в сущности, одного с ним мнения.

Хуго вдруг спрашивает:

— Как они собираются перевозить Бернхарда, в мешке или как?

Читает мои мысли.

Мы вместе спускаемся на первый этаж и осматриваем его и мои чемоданы, комод, бельевые мешки, ковры. В подвале есть еще большая картонная коробка, но подойдет ли она? Это же просто бумага. Все заканчивается тем, что мы снова торчим перед телевизором и смотрим какую-то детскую передачу.

В шесть появляются Кора и Эмилия со старомодным сундуком. Мне сразу бросается в глаза, что размеры его для наших целей не подходят. Но Кора порывисто обнимает меня с необыкновенной сердечностью, не давая мне раскрыть рот, и от счастья я забываю все, что хотела сказать.

— Ба, я думаю, тебе нужно переодеться, — говорит внучка.

Я давно уже не ношу то платьице в цветочек, которое купила специально для Хуго, и вернулась к своему любимому, удобному, старому доброму спортивному костюму.

— Что же мне надеть, Кора? Может, рабочую куртку землекопа?

Смеется.

— Бабуля, это же похороны. Мне кажется, у гроба моего деда тебе следует быть в черном.

А ведь она права. Стыд-то какой! Бегу выбирать туалет.

Я надеваю свой черный костюм, в котором хоронила маму, и он на мне совсем не сидит. Я такая же скрюченная, как Бернхард, и выгляжу в костюме как пугало огородное.

— Хуго, как я тебе?

— Ничего, сойдет на пару часов, тем более вокруг все свои.

Спасибо, милый, ты всегда был чрезвычайно тактичен. Но спортивный костюм, может быть, нравится ему еще меньше.

Кора и Эмилия спускаются в подвал, нас просят остаться наверху. Вот они уже несут плотно запертый сундук, держа его за ручки. Еще не стемнело, но обе без колебаний выносят сундук на улицу и без особого труда грузят его в багажник машины. Соседи, если увидят, подумают, что это у меня снова забирают грязное белье. Наконец и нас с Хуго усаживают в большой американский автомобиль, который Кора с гордостью именует своей «зеленой хромированной тачкой».

Как обычно, я и Хуго занимаем задние места, Эмилия сидит рядом с Корой, и они все о чем-то болтают по-итальянски. Мы не понимаем ни слова. Кажется, все остальные шоферы, которые когда-либо возили меня в моей жизни, были просто хромыми утками.

Вот, жила себе тихо-мирно много лет. Общалась каждый день с Хульдой, монотонно, конечно, немножко, но вовсе не скучно. Почитаем, телевизор посмотрим, в магазин сходим, с Феликсом парой слов перекинемся, кроссворд отгадаем, письмо напишем, приберем в доме немножко… Так и тянулась жизнь, как сон, и что это вдруг за кошмар такой меня разбудил? Я сижу в зеленой хромированной тачке, рядом со мной — любовь моей молодости, мы мчимся по шоссе (Феликс говорит, Кора носится всегда на машине так, будто за ней черти гонятся), а в багажнике лежит мумия, которая полвека назад была моим мужем.

Дверь открывает дружелюбный пожилой господин.

Гостиную своих родителей Кора оформила под похоронный зал, чтобы достойно провести церемонию. Наверное, итальянские друзья ей подсказали. Венецианское зеркало занавешено черным флером, белые калы в китайской вазе на каминной полке, низкий журнальный столик накрыт черной тканью. Шторы задернуты. Кора принесла из всех комнат подсвечники, теперь вставляет в них высокие белые свечки и благовония и включает тихую музыку. Пусть бедный Бернхард наконец упокоится с миром, пусть и ко мне вернется душевный покой, и я навсегда в сердце своем попрощаюсь с тем, кто некогда был моим мужем.

В саду за домом, где все густо поросло кустарником, Марио выкопал яму. Эмилия и Кора открывают стоящий наготове сундук, осторожно достают веревки и спускают на них покойника в могилу. Я бросаю сверху белые цветы.

— Помолиться бы надо, — вспоминает Хуго.

Да, правда. Но никому ничего подходящего в голову не приходит.

В конце концов я затягиваю тонким надтреснутым голосом «Встает луна», Эмилия подхватывает. Удивительно, откуда она может знать старинную немецкую песню, по крайней мере первую строфу? Я допеваю до последних строк: «Так падем же ниц, братья, с именем Господа, когда прохладой дышит вечер».

Помню, в детстве от этих строк мурашки пробегали у меня по спине. А сейчас зубы начинают стучать. Но в теплое помещение мы идти пока не можем, потому что Марио еще не до конца оформил могилу, приличие требует остаться. Из окон в сад падают полосы света, среди которых вдруг мелькает чья-то тень. Кто-то бежит по саду.

— Привет! — кричит он.

Ой, слава Богу, это Феликс! Но мне все равно не нравится, во-первых, что он пришел к Коре, во-вторых, что он сейчас узнает такое, что его совсем не касается.

— Что вы тут делаете?

Обиделся, маленький, что его не позвали.

— Мы собачку нашу хороним, — сочиняет Кора, не теряя присутствия духа.

Феликс подходит совсем близко и встает рядом со мной.

— Какую собачку? У вас уже сто лет нет никаких собак, — не верит внук.

Тут в разговор ступает Эмилия:

— Е il cane mio! Моя собака, звать Пиппо!

— Дог, что ли? — прикидывает Феликс, глядя на большой сундук.

— Нет, — отвечает Кора, — сенбернар. Феликсу все равно, он замерз.

— Может, пойдем в дом, народ? Не нравится мне здесь, холодно. Я увидел — свет горит, позвонил, а мне никто не открыл. Потом слышу, в саду бабуля поет, я и пошел на голос.

Тут Эмилия громко восклицает: «La minestra!»[17] — и бросается в дом, мы — следом. В саду остается только Марио.

На кухне полным ходом идет стряпня, там что-то кипит, бурлит и дымится. Феликс с удивлением смотрит на многочисленные свечки, которые мы по неосторожности не потушили, когда вышли в сад. Ему хочется нас расспросить, но горячая итальянская еда заставляет его забыть обо всем. Вместе с Корой он накрывает на стол. Мы подкрепляемся наваристым густым овощным супом, на второе — тунец, фаршированный помидорами, поджаренный белый хлеб, жареные голуби, грибы, салат из редиски, а потом еще на десерт подали сабайон,[18] по поводу которого повариху нашу переполняла гордость:

вернуться

17

Суп, первое блюдо (ит.).

вернуться

18

Сладкий крем (ит.).

40
{"b":"111626","o":1}