ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

По правде говоря, у Федьки не было никакого желания кататься по земле, однако ж увидела, что Вешняк на нее надеется – и стало ей весело. Коротко разбежавшись, она сиганула мимо опять промахнувшейся хворостины, чтобы оказаться в следующий миг в безопасности.

Вешняк смеялся, и ухмылялась, кусала губы Федька, стараясь не поддаваться легкомысленному веселью.

– Да куда ты несешься?! – догонял ее приотставший было Евтюшка. – Что ты несешься? Шило в заднице?

С невнятной бранью на губах, Евтюшка растолкал детей и уставился на слепого комара в тупом удивлении – далеко же от мира детских забав увлекло его уязвленное самолюбие! А мальчишка с завязанными глазами живее замахал прутиком и подался навстречу.

– На слепого комара нема су?да никогда! На слепого комара… – скороговоркой повторял мальчишка. Длинная хворостина хлестнула Евтюшку по руке, тот прянул, ужаленный, и в следующий миг цапнул малыша за вихры. – На слепого комара!.. – заверезжал тот спасительное заклятье, но Евтюшка тряхнул обидчика, без всякого, действительно, суда отвесил ему затрещину и швырнул наземь. Потрясенный до онемения, тот не осмелился даже зареветь. Мальчишки, девчонки подались врозь, готовые обратиться в бегство.

Евтюшка же, убрав препятствие, шагнул к Федьке, дергаясь, словно в предчувствии кликушеского припадка.

– Вот, Феденька, спасибо! – продавил он наконец нечто осмысленное через спертое комом горло. – Милость твою никогда не забуду! Исполать тебе, посольский ангел, – юродствуя, положил он беглый поклон и тотчас же без всякого перехода, ни мгновения больше не в силах сносить поднявшуюся волну злобы, произнес задушенным голосом: – Клянусь, страшной клятвой клянусь!.. Перед богом клянусь!.. – лихорадочно перекрестился, глянув в сторону темной иконы над воротами. – О-о! Как же ты еще пожалеешь! Всю жизнь жалеть будешь!

– Чего ты так? – пролепетала Федька, не умея толком и защититься. – Что ты накинулся? Опомнись!

Краем глаза она успела заметить, как Вешняк нагнулся за камнем, и кинулась отнимать. Восхищенный этой возней, Евтюшка звонко и очень похоже пролаял:

– Гав! Гав!

– Сам собака! – прорычал Вешняк из-под Федькиного бока. Озабоченная держать мальчишку, она выронила пистолет.

Евтюшка удалялся, безобразно приплясывая:

– Попомнишь ты, пес! Люциферов ангел! Черт ты, не ангел, черт!

Улица оживилась: выглядывали из-за заборов обыватели, бежавшие к своим дворам дети теснились у калиток подле матерей и старших братьев. Зрители переговаривались и, как можно было понять из громких замечаний, расценивали силы сторон в несостоявшейся потасовке как в общем и целом равные. Причем в пользу Федьки засчитывали не столько Вешняка, сколько пистолет, который следовало вовремя приспособить к делу: треснуть то есть штуковиной хромого по башке. И тот после этого «небось бы так и сел!» Или, самое малое, по единодушному мнению знатоков, наверняка бы «не обрадовался!»

То же самое запальчиво толковал и Вешняк. И что ей тут оставалось: извиняться? Привести мальчишку в чувство затрещиной?

– Я сам во всем виноват, – сказала Федька.

– Ты? – сбился он вдруг.

– Я его обидел. Нечаянно, но грубо обидел. Да что нечаянно! Нечаянно, это когда не понимаешь. А я понимал. Сам я, наверное, дерганный.

– А он?

– Он злится, а мы с тобой смеемся – кого нужно жалеть?

– Жалеть? – призадумался Вешняк. И так основательно, что, заплутав среди сомнений, спросил наконец одно: – А застрелить кого сможешь?

Федька хмыкнула и со вздохом качнула в руке оружие:

– Боюсь, что смогу.

Ответ, похоже, удовлетворил Вешняка. Он поразмыслил еще и кивнул.

– Пойдем, – напомнила она тогда, – отец с матерью ждут.

– Никто нас не ждет, – вскинул глаза мальчик, не двинувшись.

Нехорошо екнуло сердце. Федька ничего не спрашивала и молчала.

– Не станешь ты со мной жить, – подавлено продолжал он, не дождавшись вопроса. – На пустом дворе. Один я живу. Как есть один. – И когда увидел, что она по-прежнему не понимает, заспешил: – Батька и мать… Они в тюрьме. Не хотел при хромом говорить. Я вообще с тебя денег брать не стану, – голос его подозрительно изменился, выдавая слабость.

– Боязно одному?

– У тебя пистолет. Ты вон какой… с пистолетом.

Много же надежд возлагалось на Федькин пистолет!

Она улыбнулась, вздохнула еще раз, обняла мальчика за плечо и осторожно прижала к себе – так только, чтобы не почувствовал в ней обмана, который выдавали невысокие, но вполне определившиеся груди. В объятиях ее было тоскливое ощущение братства.

– Пошли, – сказала она просто.

– Меня два раза обокрали, ночью и днем, – живо откликнулся он.

Темнело на глазах. Когда добрались до Фроловской слободы, крыши строений, стены, заборы – все почернело, слилось, превращая город в утратившее смысл нагромождение углов и неправильных косых глыб. Неведомое таилось в заулке, дышало в затылок и, не различимое глазу, тихо встречало за углом. Сумрачно стало, как на дне глухого ущелья. Во дворах не примечалось огней, и только звуки, никому как будто уже и не принадлежащие, отделившиеся от всего материального, утверждали, что жизнь не вовсе еще пресеклась. За высокими заборами спускали собак, замогильными голосами перекликались обыватели, слышался оборванный смех и оставленный без ответа окрик. Уже закладывали в надолбы, запирали на цепь кобылины – легшие поперек проезда бревна. Запоздалые прохожие шарахались в темноте друг от друга.

Вешняк открыл калитку ключом, изнутри же, когда вошли, заложил засов. Черным заслоном в небе стоял перед ними высокий на подклете дом с повалушей, которую отмечала крутая, как башня, кровля. Стало быть, и двор был достаточно велик, застроен, считался богатым, хотя осталось ныне от былого благополучия одно лишь предположение.

По крытой наружной лестнице поднялись на второй ярус, здесь Вешняк снова принялся возиться с замком. Внутри было душновато, воздух затхлый, они стали пробираться во мраке, и Вешняк взял Федьку за руку. Все равно она ударилась коленом, что-то с грохотом опрокинула – мальчик сказала это что-то не поднимать. Скрипели двери, после каждой остановки Федька нащупывала в темноте ладошку проводника.

Наконец полетели со щелчком искры, задымился трут, Федька увидела подбородок и нос мальчика; зажглась свеча – увидела комнату.

Посреди большой захламленной горницы Вешняк устроил на полу логово: сдвинул сундуки, скамьи, огородился со всех сторон, а внутри набросал мягкой рухляди. На лавке лежал топор и короткая грубой работы пищаль. Внутренние ставни заперты.

Теперь Вешняк затеплил фитиль в плошке с маслом, а свечу потушил. Горелые следы воска и сала там и здесь, обратившиеся в золу лучины подсказывали, что он, надо думать, пытался держать огонь всю ночь напролет сколько в состоянии был уследить.

– Ложись со мной, если хочешь, – великодушно предложил мальчик.

Вешняк почитал свою крепость из лавок и сундуков самым надежным и обжитым местом в доме, настолько обширном, что во многие чуланы, подмостья, коморки никто не заглядывал, по видимости, неделями, если уже не месяцами. Ради Федьки Вешняк рад был и потесниться.

Настаивать однако не стал. Помедлив, он поднял миску с едва мигающим, чадящим огоньком и повел постояльца обратно через переход с небольшой в несколько ступенек лестницей. Прояснилась большая захламленная комната с укрытыми тенью закоулками, смутно белела печь.

Нашлись для Федьки мягкие вещи. Она отослала мальчика, который выказывал намерение не отставать от нее ни на шаг, на ощупь отыскивая дорогу, сходила на двор и стала устраиваться.

Кажется, уж заснула, ощущая, как гудят ноги, руки и голова, свербят укусы блох и клопов… спала, когда разбудил ее явственный, близкий шепот:

– Ты здесь?.. Спишь?.. Я с тобой лягу.

На пол рядом с лавкой что-то плюхнулось – тулуп. Мальчик долго возился и снова спросил:

– Спишь?

– Сплю, и ты спи.

– Дай руку.

Она пошарила в темноте и встретила теплую ладошку. Лежать так было не слишком удобно, но покойно, и они уж не расцепляли рук.

15
{"b":"111663","o":1}