ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

X

Едва Бартоломью и Кинрик переступили порог Майкл-хауза, как услышали разъяренные крики Генри Оливера, несущиеся из спальни коммонеров. Кинрик поведал хозяину, что два студента нашли его лежащим у таверны «Королевская голова» и принесли сюда, чтобы о нем могли позаботиться в чумной палате. Оливер, похоже, имел на этот счет иное мнение и брыкался из последних скудных сил, требуя отнести его в собственную комнату.

Бенедиктинцы никак не могли утихомирить больного, и его крики и брань мешали другим. Один из монахов едва не лежал поверх него, пытаясь удержать в постели. Когда Оливер увидел на пороге Бартоломью, он забился еще сильнее.

— Не подпускайте его ко мне! — завопил студент. — Он убьет меня!

Бартоломью медленно приблизился к постели и осторожно положил руку на голову юноши. Оливер шарахнулся, отодвинулся как можно дальше в угол.

— Ну-ну, Генри, успокойтесь, — негромко сказал Бартоломью. — Никто вас не обидит. Вы больны и нуждаетесь в помощи, а лучше, чем здесь, вам ее не окажут нигде.

— Нет! — взвизгнул Оливер; взгляд его отчаянно заметался по комнате. — Здесь вы меня прикончите!

— Ну и зачем мне это делать? — поинтересовался Бартоломью и протянул руку, чтобы аккуратно повернуть голову Оливера — осмотреть нарывы на шее.

Студент судорожно, прерывисто задышал.

— Мастер так сказал, — прошептал он, не сводя с Бартоломью полных ужаса глаз.

— Суинфорд? — изумился Бартоломью. — Суинфорд сказал вам, что я вас убью?

Оливер покачал головой.

— Мастер Уилсон. Он сказал, что вы убьете его. Вы и убили!

Он снова вжался в угол, обессиленный. Бартоломью ошеломленно глядел на него, а монах встал на колени и принялся стаскивать с Оливера сырую одежду.

Бенедиктинец скупо улыбнулся врачу.

— Бредит, — сказал он. — В бреду они чего только не говорят. Бедняга Джером вон все твердит, что это он виноват в убийстве Монфише!

Бартоломью простонал. Он не поспевал за событиями. Значит, Джером в горячечном бреду признался, что убийца — он? И почему Уилсон сказал Оливеру, будто Бартоломью собирается убить его?

Оливер выдохся, перестал сопротивляться и позволил Бартоломью с бенедиктинцем уложить себя в постель. Когда врач стал его осматривать, он снова начал извиваться и отбиваться, но без прежней горячности. Нарывы под мышками и в паху были мягкие, как гнилые яблоки, и Бартоломью знал, что даже если их вскрыть, это не принесет облегчения. Пока монахи занимались остальными пациентами, он попытался заставить студента выпить воды.

Оливер выплюнул воду и вывернулся из рук врача.

— Отравитель! — прошипел он с блестящими от жара глазами.

Бартоломью сам отхлебнул из чашки и снова протянул ее Оливеру; тот принял воду с неохотой, но выпил жадно.

— А теперь, — сказал Бартоломью, — вам нужно отдохнуть.

Он поднялся, но Оливер схватил его за край рукава.

— Мастер Уилсон говорил, что боится умереть от вашей руки, лекарь, — сказал он. — Моя тетка полагает, что вы убили его.

Бартоломью был сыт Оливером и его гнусными обвинениями по горло.

— Ну, так вот: она ошибается, — отрезал он. — Да и откуда ей об этом знать, если Уилсон ни разу не вышел из своей комнаты, чтобы с кем-то поговорить, а ваша тетка носу не кажет из аббатства?

Оливер ощерился и сплюнул на пол.

— Он приходил к ней, — сказал он.

— Уилсон навещал вашу тетку?

— Ну да! — Голос Оливера источал презрение. — Почти каждый день между повечерием и утреней.

— Посреди ночи? — опешил Бартоломью. — Уилсон навещал вашу тетку посреди ночи?

— Они были любовниками, — заявил Оливер, — хотя я никогда не понимал, что она нашла в этом жирном борове.

— Он ведь собирался принять сан, — недоуменно сказал Бартоломью, — дать обет безбрачия…

— Моя тетка уже дала такой обет, — коротко хохотнул Оливер, — и что?

Бартоломью воззрился на студента. Тот ответил ему злобным взглядом, и врач в который уже раз задался вопросом, чем он заслужил столь жгучую неприязнь. Больной, однако, быстро терял силы, и Бартоломью не хотелось еще более утомлять его расспросами. Он подошел посидеть с Джеромом — старик все еще сражался с недугом, демонстрируя силу духа, какой Бартоломью никогда в нем не подозревал. Костлявые пальцы Джерома обхватили его руку.

— Это я, — пробормотал он. — Я убил Монфише. Я заставил его выпить вина, хотя он говорил, что ему достаточно. Мы с Джослином заставили его выпить за здоровье мастера, и он умер. Его смерть на моей совести.

— Вы знали, что вино отравлено? — спросил Бартоломью.

Старик медленно покачал головой; в глазах у него стояли слезы.

— Нет, не знал. Но это не извиняет меня, — прошептал он.

Бартоломью поднялся.

— Я позову к вам отца Уильяма, — сказал он. — Он отпустит ваши грехи.

Его охватило внезапное желание бросить Майкл-хауз и Кембридж и уехать в Йорк или Линкольн, чтобы спокойно лечить людей, подальше от грязных университетских интриг и дрязг. Даже отец Джером, который, наверное, в своей жизни и мухи не обидел, оказался затянутым в эту липкую паутину и теперь умирает, считая себя виновным в преступлении, невольным соучастником которого он стал.

Бартоломью вышел из спальни коммонеров и вернулся обратно в кухню, все это время раздумывая над словами Оливера. Студент сказал, что Уилсон выходил из колледжа почти каждую ночь, чтобы наведаться к своей любовнице аббатисе. Это, конечно, объясняло, каким образом он заразился чумой, когда на глазах всех остальных заперся от внешнего мира. Бартоломью с Кинриком прошлой ночью ускользнули из колледжа незамеченными и точно так же вернулись, так почему Уилсон не мог сделать то же самое?

И все же в этом не было никакого смысла. Бартоломью уже установил, что Уилсон не был убийцей — ведь тело Августа появилось в конюшне уже после того, как мастера похоронили. Неужели Уилсон полагал, что убийца — Бартоломью? И затеял этот предсмертный разговор с ним в надежде, что он попадется в какую-то ловушку и выдаст себя? Но это тоже бессмысленно, ведь если Уилсон считал Бартоломью способным на столь тяжкий грех, как убийство, зачем тогда он назначил врача своим душеприказчиком? Почему не Майкла или Уильяма?

Бартоломью притулился у очага, потеснив Кинрика, чтобы места в тепле хватило обоим. Нельзя было рисковать и являться слишком рано — их могли заметить. Бартоломью дремал, пока Кинрик не объявил, что пора идти. Валлиец заставил хозяина переодеть белую рубаху и избавиться от плаща и мантии: в них карабкаться по стене было бы затруднительно. Оба облачились в шерстяные чулки и темные накидки, чтобы не замерзнуть. Удостоверившись, что они готовы к долгому ожиданию на узком подоконнике, Кинрик двинулся к выходу из колледжа.

Бартоломью только диву давался, как юркий валлиец умеет сливаться с тенями, и по сравнению с ним чувствовал себя нескладным и неуклюжим. Когда они добрались до пансиона Бенета, темнота была хоть глаз выколи, но Кинрик настоял на том, чтобы они постояли и осмотрелись, пока он не уверился, что все спокойно. Валлиец прошмыгнул по узкому проходу, словно кот, Бартоломью последовал его примеру так тихо, как мог. В прошлом этот закоулок вел прямо к заднему двору пансиона, но когда двор превратился в мусорную кучу, его перегородили стеной.

При строительстве стены использовались не самые лучшие материалы, и Бартоломью не составило большого труда отыскать опоры для рук и ног там, где известка искрошилась, и добраться до верха. Кинрик толкнул его обратно в тень, где они снова остановились и убедились, что двигаться дальше безопасно. Наконец слуга сделал знак, что можно спрыгнуть вниз, во двор. Бартоломью был привычен к неприятным запахам, но от вони, которая исходила от покрывавшей двор слизи, заслезились глаза даже у него. Кинрик быстро направился к ряду ощипанных кустов возле стены пансиона.

Бартоломью поскользнулся на чем-то и выругался себе под нос, едва не упав. Кинрик подхватил его под руку, и они затаились в звенящей тишине, пока не удостоверились, что никто их не слышал. Вскоре они добрались до кустов, где можно было не опасаться, что кто-нибудь заметит их из окна. Бартоломью едва удержался, чтобы не вскрикнуть от отвращения, когда его вытянутая рука наткнулась на гнилой кусок мяса, который кто-то туда выбросил.

59
{"b":"111722","o":1}