ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Бартоломью подошел к нему.

— Я до сих пор не разгадал ее, — сказал он. — Я до сих пор не знаю, почему одни выживают, а другие умирают, и до сих пор ни на йоту не приблизился к пониманию того, как она распространяется.

— Возможно, здесь нечего и понимать, — сказал Майкл, глядя, как проктор собирает во дворе своих педелей, чтобы идти арестовывать заговорщиков в пансионах. — Возможно, мы все обречены.

— Нет, брат. Есть те, кто не болеет, как ты или Агата, и есть те, кто выздоровел. Мы выстоим.

Он поежился и подумал, не попросить ли Кинрика развести огонь. Потом взглянул сквозь открытую дверь в зал, где Грей в компании нескольких трудолюбивых студентов собирал с пола обломки, и решил, что на сегодня огня с него достаточно.

— Мэтт! — В гостиную ворвалась Филиппа, а следом за ней более степенно шествовал Абиньи. — Слава богу, ты цел! Мы увидели дым над Майкл-хаузом, и я подумала…

Бартоломью потер лицо руками, оставляя черные разводы.

— Я должен извиниться перед тобой и Жилем, — сказал он. — Я был несправедлив к вам обоим, а Жиль спас мне жизнь.

— Да. Я была с ним, когда Кинрик пришел к нему со своей дилеммой. Я сказала им, что ответ довольно простой, — ответила Филиппа. — Я посоветовала им заручиться помощью Рэйчел Аткин и посмотреть, не держат ли вас в заточении в подвале у Стивена, как она подозревала. Они раздумывали, не отложить ли им вылазку до ночи, но я настояла, чтобы шли немедленно. Я бы и сама пошла, но я не такая дура и не стала бы рисковать успехом предприятия исключительно ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Бартоломью с удивлением поглядел на Филиппу и обнял ее — сначала легонько, потом крепче. Она засмеялась, пытаясь перевести дух, и он вспомнил, как беспечны были они летом.

* * *

Абиньи и Майкл взирали на все происходящее с явным удовольствием, и Бартоломью смутился. Одной рукой обнимая Филиппу, он сказал Абиньи:

— Еще раз спасибо тебе за вчерашнее.

— Пустяки, — жизнерадостно отмахнулся Абиньи. — Для философа в этом нет ничего необычного. — Он снова посерьезнел. — По пути сюда я говорил с Элиасом Оливером. Он оплакивает кончину брата и тетки и более чем готов облегчить душу. Он говорит, что те беспорядки затеял Генри, и он же пытался убить тебя тогда в переулке. Кроме того, Элиас говорит, что аббатису навещали и Уилсон, и мастер Яксли из пансиона Бенета, хотя ни один из них не знал о сопернике.

— Правда? — с веселым удивлением присвистнул Майкл. — Чего только не бывает!

Так вот почему кузнец получил свои деньги в кошельке с монограммой пансиона Бенета, подумал Бартоломью. Должно быть, он принадлежал Яксли, хотя со стороны Генри неосмотрительно было отдать кузнецу кошелек с вензелем. Возможно, он не одобрял незаконную связь своей тетки и надеялся, что Бартоломью заподозрит Яксли. Он припомнил, как кузнец налетел на Элиаса Оливера и едва не заколол его. Неудивительно, что братья Оливеры так злобствовали — они ведь едва не стали жертвами собственных козней.

— Еще Элиас сказал, что однажды ночью Уилсон появился в монастыре в совершенной панике и стал говорить, что врач его пугает, — сказал Абиньи. — Аббатиса с двумя ее драгоценными племянничками решили, что он говорит о тебе и ты собираешься его убить. Однако Уилсон, должно быть, имел в виду Колета, а вовсе не тебя.

— А ты не имел никакого отношения к этому заговору? — спросил Бартоломью.

Абиньи посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Я? Влезать в толпу расчетливых, рвущихся к власти безумцев? — поразился он. — Нет уж! У меня достаточно своего ума, и, если честно сказать, Мэтт, я считал, что и у тебя тоже. У меня в голове не укладывается, как ты позволил втянуть себя в эти грязные игры.

— Одним из ключевых моментов во всей истории было наличие потайной дверцы. Если помнишь, когда мы нашли тело Пола, именно ты предположил, что в колледже может быть потайная дверь…

Абиньи рассмеялся.

— Это лишний раз доказывает, лекарь, что для решения загадок нужен философ! Видишь, я немедленно пролил свет на суть вопроса, не так ли? Это мой выдающийся ум. — Он горделиво приосанился. — На самом деле я даже не помню, чтобы я это говорил, — признался он. — Я просто высказывал идеи и пытался мыслить логически. Я и понятия не имел, что в нашем колледже имеются подобные штуки, а если и упомянул об этом, то исключительно благодаря логике.

Бартоломью вздохнул. Ну, наконец-то. Все неувязки разъяснились. Самой глупой его ошибкой было допущение, что исчезновение Филиппы каким-то образом связано с университетским делом, тогда как в действительности они не имели друг к другу никакого отношения. Конечно, с натяжкой кое-что общее найти можно — Уилсон и Яксли, пользующиеся благосклонностью аббатисы, или тот факт, что Абиньи частенько бывал в пансионе Бенета, — но этим все и ограничивалось.

Он протянул руку Филиппе, девушка взяла ее и прижалась к ней губами. Он улыбнулся при виде черных пятен, которые его рука оставила на ее белой коже, и попытался стереть их, но только еще больше размазал грязь. Филиппа засмеялась, и Бартоломью увидел, как Абиньи вытолкал из комнаты разинувшего рот Майкла и закрыл за собой дверь, оставив их с сестрой наедине.

— Почему ты не рассказывала мне, что в детстве тебя выдали замуж? — спросил он, вспомнив рассказ Абиньи.

— Я боялась — вдруг ты не захочешь жениться на мне, если узнаешь, что я богатая вдова, — сказала она.

Бартоломью смотрел на нее во все глаза.

— Ты серьезно?

Она кивнула.

— Ты столько раз говорил, что не хочешь лечить богатых пациентов за деньги, вот я и подумала: может быть, ты хочешь бедную жену. Самое смешное в этой глупой истории то, что я все равно собиралась пожертвовать свое имущество монастырю, — призналась она. — Чтобы сделать тебе приятное.

Бартоломью застонал.

— Ты никогда не поверишь, сколько всего случилось из-за моей неспособности понять, как много деньги значат для людей.

Филиппа пристроилась на скамеечке у окна рядом с ним.

— Так расскажи мне, — попросила она.

Эпилог

На дворе стоял март. Хотя чума все еще свирепствовала и количество смертей по-прежнему оставалось устрашающим, Бартоломью чувствовал, что ее власть над Кембриджем потихоньку ослабевает. Число умерших по сравнению с январем и февралем уменьшилось, и с наступлением весны многие вновь обрели надежду.

Колет, Стивен, Джослин, Яксли, Барвелл, Стейн и еще пятеро человек предстали перед судом в Тауэре. Их обвинили в государственной измене за попытку ослабить университет, в особенности Кингз-холл, который содержался на деньги королевской казны. Все они были казнены в Смитфилде, хотя весть об их смерти дошла до Кембриджа лишь три недели спустя. Освальд Стэнмор ездил в Лондон на суд и рассказал Бартоломью, что Стивен полностью раскаялся в своих злодеяниях. Про Колета так сказать было нельзя; он передал Бартоломью сверток. Внутри оказался позолоченный лев. Когда Бартоломью объяснил его значение Филиппе, та с отвращением отшвырнула амулет и ушла. Мэттью некоторое время смотрел на льва, потом зашагал за ней. В тот же день какой-то ребенок нашел его в грязи на Хай-стрит и продал проезжему путнику за пенни.

Университетская жизнь понемногу возвращалась в прежнее русло. Хотя официально университет был закрыт из-за чумы, оставались студенты, желающие учиться, и преподаватели, желающие учить. У Бартоломью, как обычно, не было ни одной свободной минутки: он преподавал, лечил больных, пытался воспитывать Грея и навещал Филиппу, которая теперь жила у жены Стивена на Милн-стрит.

Однажды погожим днем, когда воздух полнился свежими запахами весны, перебивающими даже вонь от реки, Бартоломью с Майклом направлялись в Ньюнхем — Бартоломью собирался навестить больного с тяжелым кашлем, а Майкл хотел убедить ребятишек вступить в его поредевший хор. Светило солнце, и по лугам весело скакали первые ягнята, появившиеся на свет в этом году. Майкл и Бартоломью завершили дела и двинулись в обратный путь. Они шагали в молчании, наслаждаясь свежим воздухом и ласковыми солнечными лучами, пригревающими через одежду.

78
{"b":"111722","o":1}