ЛитМир - Электронная Библиотека

Марко не перебивал юношу, молча рассматривал его расстроенное лицо, слушая его сбивчивую, запутанную речь и не спуская с него холодного, проницательного взгляда, который словно видел его насквозь, — взгляда, перед которым опустил бы глаза и самый знатный и самоуверенный человек. Из затруднительного положения юношу вывел паж, доложивший, что аббат монастыря святого Амвросия ожидает приема.

— Пусть войдет, — сказал Марко, и Отторино удалился, несколько обиженный подобным обращением, но не придав случившемуся большого значения, так как приписал все плохому настроению своего господина. Он был уверен, что осуществит свое намерение при первой же возможности, когда Марко будет в духе.

А пока все свободное время Отторино проводил у невесты. Он говорил ей о своей любви, о своих надеждах, предаваясь приятным воспоминаниям о днях, проведенных вместе в Лимонте, вновь и вновь возвращаясь к кораблекрушению и охоте С напускной строгостью Отторино требовал, чтобы Биче объяснила ему, чем было вызвано то пренебрежение, которое доставило ему столько мук, и ее ответы наполняли его радостью. Нежные упреки, которые она делала с улыбкой, речь, оборванная на полуслове, или стыдливый румянец, появлявшийся на щеках девушки при некоторых воспоминаниях, убеждали влюбленного юношу, что и он любим.

В один из таких дней Марко пригласил Отторино сопровождать его в поездке по городу. Из многочисленных рыцарей свиты Марко выбрал нашего героя и велел ему ехать рядом с собой. Это была честь, о которой мечтали все молодые поклонники знаменитого воина. Отвечая кивком или движением руки на приветствия людей, собравшихся у окон, на балконах и на улицах, чтобы посмотреть, как он проедет, Марко осыпал двоюродного брата самыми любезными знаками внимания, словно стараясь своей необычайной благосклонностью и расположением подбодрить его и искупить ту суровость, которую проявил по отношению к нему при их последней встрече.

— Послушай, Отторино, — сказал он ему спустя некоторое время, — мне скоро придется ехать в Тоскану, и ты поедешь со мной.

Это внезапное заявление привело юношу в замешательство.

— Конечно, это большая милость, — сказал он нерешительно, — но… как раз сейчас…

— Что? У тебя, может быть, есть планы, которые важнее дел твоего господина?

— Нет, но…

— Но что?

— Вам, наверное, известно, что я один из тех рыцарей, которые будут держать поле, и под вызовом стоит и мое имя.

— Ну, если тебе мешает только это, то помочь нетрудно. Ты думаешь, свита моя настолько поредела, что тебе нельзя будет найти замену? Ты ведь знаешь: раз речь идет о служении господину, то замена разрешается. Впрочем, я понимаю, — продолжал он с деланной улыбкой, — я, наверное, догадываюсь, почему тебя так смутило мое неожиданное предложение. Ведь в Милан скоро приедет Франкино Рускони с дочерью… Но не беспокойся, на этот раз долг не помешает любви. Перед отъездом ты обменяешься с нею кольцами.

Загнанный в угол, Отторино понял, что времени для колебаний больше нет, что нужно решительно объясниться.

— Мне очень жаль вам перечить, — начал он, — но прошу вас во имя верности, с которой я всегда служил вам…

— Куда ты клонишь? — резко прервал его Марко. — Неужели ты изменил свое намерение?

— Вы угадали, — ответил юноша, — я никогда не давал слова дочери Франкино… это были лишь пустые разговоры, и я считаю себя все еще свободным.

Тем временем кавалькада достигла Брера дель Кверга и теперь двигалась мимо дома графа дель Бальцо. Марко и Отторино одновременно подняли глаза на балкон, с которого на них смотрели отец и дочь. Читатель легко угадает, на которого из двух всадников были обращены взоры дочери, в то время как граф суетился и перегибался через перила, посылая Марко поклоны и воздушные поцелуи. Когда они проехали мимо, юноша хотел продолжить начатый разговор, но Марко, строго взглянув на него, жестом приказал вернуться в ряды свиты. Затем он отпустил поводья, пришпорил коня и погнал его бешеным галопом во двор своего дома. Там он спешился, молча поднялся по лестнице и весь день не выходил из своих покоев.

А теперь, с позволения читателей, вернемся назад и посмотрим, что случилось в Лимонте, где мы оставили наших друзей в то самое время, когда на них должно было обрушиться страшное несчастье — целых шестьдесят копейщиков во главе с Беллебуоно были готовы предать огню и мечу всю деревушку.

Пока злодеи, отчалившие под вечер от берегов Лекко, тайно добирались до Лимонты, мечтая о грабежах и резне, пока Лупо с противоположной стороны стремглав скакал по извилистым и запутанным горным тропкам, надеясь вовремя добраться до земляков и предупредить их о грозящей опасности, чтобы они ушли в горы или подготовились к обороне, ни о чем не подозревающие жители Лимонты разошлись, как обычно, по домам, где их ожидали привычные вечерние дела.

Хижина лодочника, отца утонувшего Арригоццо, стояла, как мы уже упоминали, чуть в стороне от остальных, к северу от деревни. От озера была видна только ее соломенная крыша с деревянным крестом наверху. Все остальное заслоняли два старых каштана, как бы заключившие домик в свои объятия. Внутри находилась небольшая каморка с земляным полом, плетенным из прутьев потолком и стенами, черными от копоти.

В одном углу виднелась небольшая лежанка, покрытая толстым грубым одеялом, которое в здешних краях называют «каталанским», потому что их привозят из Каталонии; это название и по сей день сохраняется в некоторых деревнях на озере Комо. Убогое это ложе принадлежало бедному Арригоццо, а сейчас на нем спал его верный друг, маленький пудель.

Рядом с кроватью, не далее чем в двух шагах, находился огромный ящик, наполненный землей, в котором, по обычаю тех времен, распространенному повсеместно в Европе (камины были изобретены лишь совсем незадолго до описываемых событий), разводился огонь. Над ним на треножнике стоял глиняный горшок, в котором что-то варилось. Середину комнаты занимали буковый стол и четыре плетеных стула. Полдюжины весел, полка для посуды, на которой было выставлено несколько тарелок, три глиняные миски и три латунные ложки, блестевшие, словно золотые, а также ящик, багор и рыболовная сеть завершали меблировку дома.

Сидя возле стола, старая Марта, мать утонувшего Арригоццо, пряла при свете железного светильника, прицепленного крючком к жерди, свисавшей с потолка. Скорей худощавое, чем изможденное лицо, изборожденное лишь немногими морщинами, прямая спина и уверенные движения рук говорили о том, что тяготы и лишения нищей жизни не сломили ее крепкой и сильной натуры. Но на ее челе, на котором всегда отражалась безмятежность, теперь лежала тень недавнего и нежданного горя. Увидев ее впервые, вы сразу заметили бы на ее щеках бледность, которая не могла быть обычной, и свежие следы слез. Легко было, однако, догадаться, что ее глаза, сейчас распухшие и потускневшие, вовсе не привыкли плакать.

Было видно, как она шевелила губами, произнося молитвы, но молилась она молча, и были слышны лишь последние слоги слов, которые она сопровождала частыми и усердными наклонениями головы.

Время от времени она бросала взгляд на ложе погибшего, затем поднимала глаза к небу с таким безутешным горем, что было ясно, о чем она молила всевышнего — чтобы он скорее призвал ее к себе и она воссоединилась с любимым Арригоццо.

Микеле, сидевший спиной к столу, склонялся над огнем и помешивал ложкой чечевичную похлебку, булькавшую в горшке. На лице его отражалось еще более глубокое и тяжкое горе, в котором чувствовались не только боль, но и гнев. Он нарочно не оборачивался к жене, чтобы вид материнских страданий не усугубил его скорби, и продолжал, не поднимая головы, делать свое дело.

Спустя полчаса женщина встала, убрала прялку, подошла к огню и сняла с него горшок. Затем она направилась к полке, по-прежнему поглощенная молитвой, увидела три тарелки, машинально взяла их и проделала все те движения, к которым за долгие годы привыкли ее руки. Поставив тарелки на стол, она положила рядом три ложки, разлила похлебку и позвала:

23
{"b":"11178","o":1}