ЛитМир - Электронная Библиотека

Кил снова посмотрел на президента, на сей раз сердито и с упреком. Тот неторопливо кивнул, и Кил почувствовал, как его охватывает бессильная ярость. Его втянули в опасную игру, даже не объяснив всех правил.

— Так в чем проблема? — спокойно спросил Кил.

— Хотелось бы надеяться, что у нас на борту нет героев.

— Мне тоже. — Кил медленно оглядел присутствующим — Ладно, Хок, дела обстоят следующим образом. Оружие вас ждет, самолет заправят в аэропорту Даллас и дадут вам нового пилота. Но вы должны понять, что ваших людей удерживает не американское правительство. У нас просто нет полномочий…

— Ну, так нажмите на немцев. Между прочим, у нас на борту есть дюжина-другая этой публики.

— Мы и так нажимаем.

— Я верю вам, конгрессмен. Верю. Давайте молиться за то, чтобы вы получили нужный ответ до того, как у этой птички выгорит керосин. Тогда эти славные, добрые люди проживут еще долго, и все благодаря вам, конгрессмен. Возможно… — Черт! Проклятие!

— Что? Что такое? Эй, Хок, вы где? Слышите меня? — заорал Кил прямо в трубку, изо всех сил вцепившись пальцами в край стола. От напряжения у него вздулись мышцы на спине и плечах. — Эй, Хок!

Ответом ему был оглушительный шум — то ли выстрел, то ли взрыв.

22 сентября, 19.30

Ричмонд, штат Виргиния

У двери Хербертов Рина на секунду остановилась, с любопытством вглядываясь в небо. Гул сделался громче, затем внезапно оборвался и тут же перешел в оглушительный свист — серебряная сигара устремилась к земле.

Рина в ужасе открыла рот. Свист становился все громче, серебряная сигара с угрожающей скоростью приближалась к земле, и вот окружающий мир с грохотом раскололся надвое. В небо взметнулась стена багрового пламени.

Застрявший в горле крик вырвался наружу, покрывая стрекот кузнечиков в траве. Вокруг все летало, жар был как в топке, но Рина ничего не замечала. По ту сторону дороги бархатистая зеленая трава была выжжена дотла. А дом, ее дом, целая улица — просто исчезли. Все превратилось в кромешный ад.

— Нет! — закричала Рина, задыхаясь в клубах дыма, из-за которого ничего не было видно. — Нет!

Она ринулась в самое пекло, но в этот момент на порог выскочили Херберты. Билл успел схватить ее за руку.

— Они там, — выдохнула Рина. — Все они там! Я должна вытащить их. Малышка, Райан… Пол…

Она извивалась, царапалась, колотила его кулаками, но Билл Херберт, не сдерживая слез, держал ее крепко. Он не пытался объяснить ей, что уже поздно, ничего не сделаешь. Не уворачиваясь от ударов, он просто плакал. Наконец все вокруг ожило. Завыли сирены. Кто-то вонзил Рине в руку длинную иглу, и она погрузилась в пустоту.

Об этой истории газеты и журналы писали в течение нескольких недель. Погибли двести восемьдесят один пассажир и тридцать жителей округи. Спаслись только шестеро. Это была самая крупная катастрофа в истории авиации.

При падении «боинг» смел три квартала, не уцелел ни один дом. По иронии судьбы, тело Ли Хока так и не обнаружили, хотя все вокруг прочесали тщательнейшим образом. По мнению прессы, было удачей, что самолет взорвался на окраине города, иначе жертв оказалось бы гораздо больше.

Среди обломков нашли пули, но настолько деформированные, что даже опытнейшие специалисты-баллистики не могли сказать, из какого оружия стреляли. Никто так и не узнал, что же случилось в воздухе. Последними словами, которые зафиксировал «черный ящик», были слова, сказанные Хоком Килу Уэллену.

Конгрессмен публично принял всю ответственность за происшедшее на себя. Он взял продолжительный отпуск и уехал из Вашингтона, поселившись в заброшенной хижине в горах. Несмотря на то что, по мнению его сторонников Уэллен проявил непозволительное равнодушие к собственной избирательной кампании, его переизбрали на очередной срок. Похоже, электорат Уэллена не был склонен винить его в трагедии. Да и вообще мало кто так считал.

Но о Рине этого сказать было нельзя. Чтобы пережить горе, ей нужно было кого-то ненавидеть, кого-то винить. Рина не была знакома с конгрессменом Уэлленом, он казался ей одним из тех небожителей, что, не вылезая из своих роскошных кабинетов, играют судьбами людей. Она во всем винила его. И когда надолго охватившее ее оцепенение наконец прошло, поняла, что в сердце у нее занозой сидит настоящее отвращение к этому типу.

Кил же Уэллен, вернувшись после успешных для него выборов в Вашингтон, набросился на дела как безумный. Борьба за принятие законов и законопроектов стала для него лекарством от боли. Сильный человек, горец, он и ветрам противостоял так же упорно, как скалы и пики Голубого хребта[1]. К тому же время медленно, но верно исцеляло раны.

У Рины Коллинз дела обстояли гораздо хуже. Много недель она просто не выходила из шока, а потом, примирившись с происшедшим, проводила целые дни в слезах, не в силах и рукой пошевелить. Ну почему, вновь и вновь спрашивала она себя, она не оказалась в этот момент в доме, чтобы умереть, чтобы уйти в небытие вместе со всем, что составляло ее жизнь? Она святотатственно проклинала Бога, взявшего ее детей, ее мужа и оставившего ее одну.

А когда, наконец, она пришла в себя настолько, чтобы хоть чем-то заняться, выяснилось, что выдерживать участие друзей невозможно; ибо, как ни старалась она быть им благодарной за все, что они для нее делали, друзья, все до единого, напоминали ей о том, что она потеряла. Для них жизнь продолжалась. Билл Херберт играл в гольф. А Пол уж никогда не возьмет клюшку в руки. Дети подруг садились в школьные автобусы, матери готовили им завтрак, малыши возились в своих колясках, заходясь смехом. У нее всего этого больше нет. Никогда больше не взять ей на руки свою малышку.

Через полгода после трагедии брат Рины Тим, всерьез опасаясь за душевное здоровье сестры, связался со своим бывшим однокашником, который, с его точки зрения, наилучшим образом подходил для того, чтобы вытащить Рину из привычной среды, где ей было так плохо.

— Не валяй дурака, Тим, — безжизненно усмехнулась Рина. — Пол оставил большую страховку. Работа мне не нужна. Да и не умею я ничего делать! Я всегда была просто женой. И… матерью. Я умею играть в покер, смешивать коктейли, накрывать на стол. И это все.

— Рина. — Тим попытался засмеяться, но попробуй, засмейся, когда сестра в таком ужасном состоянии. — Так это же как раз то, что нужно! Тебе необходимо чем-то заняться. Жизнь продолжается! И в этом смысле предложение Доналда Флэгерти как раз для тебя. Это богач, каких во всем мире по пальцам можно пересчитать. Секретарша ему не нужна, и умница-референт тоже. Зато ему требуется привлекательная хозяйка, которая умеет поддержать разговор. Послушайся меня, Ри, соглашайся. — Тим наклонился и взял сестру за руку. — Понимаю, сейчас тебе кажется, что лучше всего умереть. Понимаю, Пол и дети составляли всю твою жизнь. Но я люблю тебя, Рина, и мать с отцом тоже любят. Так хотя бы ради нас…

У Рины на глазах выступили слезы. Она знала, каким ударом для ее родителей оказалась гибель внуков, но, по крайней мере, их дочь осталась в живых. И хотя она гневила Бога, коря его за то, что он не дал ей умереть вместе с мужем и детьми, Рина знала, что для родителей и брата она — единственный лучик надежды. Милый, славный Тим. Стоит и глаз не сводит с ее заплаканного лица, не зная, как помочь.

— Ну ладно, — наконец выговорила она. — Если этому твоему приятелю-крезу нужен кто-то, умеющий смешивать коктейли и играть в карты, я готова.

Спустя всего месяц Рина уже хвалила себя за то, что приняла предложение Доналда Флэгерти, известного филантропа и к тому же умного, чуткого человека. А бороздить на яхте моря и океаны оказалось занятием интересным. Боль так и не прошла, но Рина кое-как к ней притерпелась и по прошествии года снова научилась улыбаться, а порой даже и смеяться.

Работа требовала от нее умения быть хорошей хозяйкой. И она действительно ею стала. Красавица, чаровница, которая всех держит на некотором расстоянии.

вернуться

1

Голубой хребет — цепи горных хребтов в южных Аппалача

3
{"b":"11206","o":1}