ЛитМир - Электронная Библиотека

Сам город находился поодаль, на ближайшем холме. От порта туда вела дорога-улица, ограждённая по всей длине стенами своеобразного профиля, с остроугольными контрфорсами снаружи и с козырьками на внутренней стороне. Полагаю, что форма эта диктовалась атаками ветра. Судя по бесчисленным ямкам и выщербинам в стене, ветер штурмовал город неустанно, разъедая стену, как соль разъедает снег. Но и ремонтировалась она без труда. Местные каменщики просто поливали её расплавленной лавой из океана.

Улица взбиралась на холм зигзагом, двухкилометровой змеёй, и на все два километра под козырьком выстроились лавки. Словно нарочно огнеупорцы приготовили для меня музей-выставку своей продукции.

Листья — черно-шоколадные и черно-бордовые, цельные, нарезанные, накрошенные, сушёные и сваренные тут же в котлах, залитых сверкающей лавой. Куски мяса, ободранные ноги и головы, живые звери, в большинстве отвратительные на вид, какие-то толстые змеи и светящиеся улитки, мелкие и громадные, трехрогие, с сёдлами и сбруей, видимо, верховые и упряжные. Груды шкур; одежда из этих шкур, серые ткани, сплетённые из серебристых алюминатных волокон. Вазы — продолговатые, пузатые, с ручками и без ручек, с крышками и без крышек, с нашлёпками и рисунками. Кучи непонятных мелочей — возможно, это были украшения. Длинные палки с металлическими лезвиями — кривыми, вилообразными, трезубчатыми, вероятно, оружие разлого сорта. Оружие сплошь холодное. Не только ружей, но и луков со стрелами не было. Думаю, что плотная и беспокойная атмосфера Огнеупории препятствовала прицельной стрельбе.

Но что самое важное, я увидел книги, по всей видимости, книги: склеенные гармоникой и выбеленные каолином листы кожи, покрытые рядами мелких чёрных значков. В городе я нашёл целую мастерскую, где трудились десятки переписчиков, украшая листы шеренгами загогулин. А возле этого дома, в узком кривом дворе, с готовыми гармошками под мышкой прогуливались три толстых огнеупорца со свитой из десятка маленьких, тощеньких. Тощие, держа в руках глиняные дощечки, быстро-быстро острыми палочками царапали на глине значки. Возможно, это были авторы со своими секретарями или проповедники с учениками.

Конечно, все это я разглядел позже, изучая кадры. Авторам, может быть, и представлялось, что они солидно прогуливаются, неторопливо изрекая и поучая. А для моих медлительных глаз казалось, что они носятся как угорелые, чуть не налетая на стену, а вокруг них, словно собачки, бегают спутники с дощечками. Очевидно, любое, самое торжественное собрание, даже похороны можно сделать смешными, если крутить киноленту в удесятерённом темпе.

Сценки я снимал, разговоры записывал; вернувшись в свою нору, отдал записи киберу для анализа. Он все ещё не овладел местным языком, вместо перевода давал грамматические пояснения: “Флексия, предлог, показатель множественного числа…” Можно представить себе, с каким нетерпением я ждал перевода. Нарочно завалился спать пораньше, чтобы время прошло быстрее. Сам спал, а бессонный кибер напрягал свои кристаллические мозги, расшифровывая лепет огнеупорцев. И поутру он выдал мне перевод. Утром я просто называю время после сна, дня и ночи не было на Огнеупории. Итак, проснувшись, я заметил две светлые лепёшки неподалёку от моего укрытия, направил на них фоноуши, включил кибера и…

— Что же он сказал тебе?

— Сказал: “Мало ты сделала сегодня. Все на прохожих заглядываешься, жениха подбираешь…”

— Ну и что? Обычная шутка. Все парни так говорят.

— Да, но как он поглядел на меня при этом.

— Он смотрел на твою полосатую юбку. Она просто неприлична на работе.

— Оставь, пожалуйста. Скажи честно, что ты мне завидуешь.

— Нет, полосатое действительно нескромно. Так и кричит: “Обрати на меня внимание!”

— Ой, пошли. Бери серп. Надсмотрщик идёт сюда.

Вот и все. Но я был в восторге. Готов был выскочить из щели, обнять этих пылающих девиц. Их болтовня была словно весть с родной планеты. Подумать только: миллиарды километров от дома, жерло “пещи огненной” и в этой “пещи”, в огне не горящие саламандры, непонятные существа с алюминиевой кровью сплетничают о загадочных личностях противоположного пола. Что-то умилительное в этом вселенском всевластии любви. И что-то разочаровывающее. Стоило лететь за миллиарды километров и опускаться в “пещь огненную”, чтобы услышать мудрое замечание о нескромности полосатых юбок.

После первого удачного перевода дело пошло у кибера. Вскоре он выдал мне обрывки разговоров других работников на поле, перебранку продавцов с покупателями в торговом ряду, почти полностью песню гребцов: “Мы ребята-молодцы, мы — галерные гребцы. Раз, и раз, и раз, и раз. Дело спорится у нас. Нас сажают на скамью, в цепи тяжкие куют. Но раз и раз…”, и так далее, в том же бравурном тоне, неожиданном для рабов, прикованных к скамье, но, видимо, продиктованном темпом гребли.

Однако интереснее всего для меня оказался перевод беседы трех учёных мужей, которые метались в тесной загородке, полагая, что солидно прогуливаются, выявляя истину в споре.

Первый учёный. Я спрашиваю почему тюк травы под тяжёлым камнем становится плотным комком? Почему кусок железа под ударами тяжкого молота превращается в острый нож? Почему этот острый нож может рассечь грудь, проникая в тело? Почему гребец, упавший в лаву, погружается в неё? На все вопросы одним ответом отвечаю.

Потому что тюк травы состоит из стебельков, разделённых воздухом, и они сближаются под тяжким камнем. И подобно траве, кусок металла, и жаркая лава, и моя грудь, и даже воздух сам состоят из тончайших стебельков, тонюсеньких, не различимых глазом. И стебельки те могут сдвинуться, заполняя пустоту, или, наоборот, раздвинуться, пропуская нож в тело или тело утопающего в лаву.

Ещё спрашиваю: если все на свете состоит из стебельков, как же рождается великое разнообразие мира: мужи, жены, кнэ верховые, кнэ съедобные и кровожадные лфэ, стебли, листья, плоды, гибкий металл, твёрдый камень, жидкая лава и воздух, которым мы дышим, хотя и не видим его.

Отвечаю одним ответом: те невидимые стебельки различны по форме, оснащены колючками и крючочками, могут цеплять друг друга, образуя узоры, подобные кристаллам застывшей лавы в прохладное семисотградусное утро. Однако в воздухе, где каждый стебелёк плавает сам по себе, словно крупинка в жиденькой похлёбке нищего, сцепления редки и узоры примитивны. Просты узоры и в твёрдом камне, где стебельки сложены плотно, как хворост в вязанке, нет простора для перемещений и сочетаний. Счастливее всего чувствуют себя стебельки в лаве, где и привольно, и велик выбор касаний, и есть место для самого сложного орнамента. Потому сок листьев подобен лаве и кровь наша подобна лаве.

Второй. А теперь я спрашиваю тебя. Спрашиваю: ещё когда я был мальчонкой в короткой рубашке, мой мудрый и многоопытный дед поведал мне историю бога неба Этрэ, который полюбил смертную Од и в час, когда неотвратимый Рок взял её душу, из дыхания любимой создал воздух, из её крови — лаву, из костей — твёрдые камни. Ты же рассказываешь мне сказку о невидимых тонюсеньких стебельках. Как тебя понять: боги и есть стебельки или боги связали мир из стебельков, цепляя крючочек за крючочек, как старухи вяжут перчатки для своих зябких рук?

Первый. Отвечаю: и я, будучи мальчонкой в коротенькой рубашке, от своего деда слышал истории о любвеобильном боге Этрэ. Но дед мой сам не видел бога, он только слышал песни Этриады от своего деда. Дед мой резал тростник у канала, бог Этрэ ни разу не помог ему резать. Отец ковал мечи от детства и до старости, бог Этрэ ни разу не взмахнул молотом. Я учился искусству чтения книг, бог Этрэ не подсказал мне ни единой буквы. Мы вынуждены без помощи богов добывать хлеб, ковать и читать по своему разумению. Своим разумением нам нужно понять воздух, лаву и камень, чтобы разумно применять ковкость руды, и жар лавы, и дыхание воздуха в кузнечных мехах. Боги нам не помогают. Возможно, мы мелки для их внимания… А может быть, сами они живут в пустоте, далеко-далеко от нашего стебелькового мира. Я не знаю. Я не видел богов, и не видел их мой дед и дед моего деда. Мы слышали песни.

29
{"b":"11364","o":1}