ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Гоша замялся. Рассказывать биографию Эйнштейна ему не хотелось, но и отмалчиваться было нельзя. Рядовой Горшенин, конечно, уважает товарища техника-лейтенанта, однако это может не помешать ему при случае доложить майору-особисту, что, дескать, в землянке техперсонала висит портрет непонятного фрица, под видом папы гражданина техника-лейтенанта.

– Это немец-антифашист, – популярно объяснил, наконец, Гоша. – Наподобие Тельмана, понимаешь? Только еще и физик. Спасаясь от гитлеровцев, уехал в Америку.

– А почему же не к нам? – искренне удивился Горшенин. – Что же вы его не уговорили, товарищ техник-лейтенант?

Гоша трижды проклял свою болтливость. Слова о том что он, техник-лейтенант, лично не встречался ни со Склодовской-Кюри, ни с Эйнштейном, неизбежно бы вызвали новые вопросы не в меру любознательного молодого бойца. И, самое главное, – не уменьшили бы его подозрительности. Скорее, увеличили бы.

– Так вот вышло, не уговорил, – кратко сообщил техник-лейтенант. – Не смог… Ладно, Горшенин, мне некогда. Выкладывай то, что для меня передали разведчики. И кру-гом, марш!

Уловив знакомую команду, гвардии рядовой Горшенин дисциплинированно вытянулся перед старшим по званию и никаких посторонних вопросов больше не задавал. Он просто вытащил из кармана гимнастерки немецкое офицерское удостоверение и несколько листков вощеной бумаги, исписанной старательным немецким почерком.

– Вот все, товарищ техник-лейтенант, – объявил он. – Там, правда, были еще чистые листы, но ребята их… того… Сами знаете, что в полку с махоркой хорошо, а вот с бумагой… А товарищ политрук нам запретил свежие газеты использовать… Разрешите идти?

– Свободен, – отмахнулся техник-лейтенант, сразу погружаясь в принесенные бумажки. – Можешь идти.

Горшенин браво козырнул и, печатая шаг, словно на параде, вышел. Артобстрел, как и ожидалось, прекратился в назначенный срок, и принципиальный выбор между смертью стоя и жизнью на коленях временно отпал.

Убитого обера звали Людвигом Кранахом. Подстрелили его случайно: парни из полковой разведки возвращались из ночного рейда и ненароком напоролись на взвод немецких автоматчиков, намылившихся с теми же целями, но только в наш тыл. Обер-лейтенанта Кранаха, очевидно, зацепило шальной пулей, когда он высунул свою очкастую голову из блиндажа, чтобы узнать, кто это, доннерветтер, поблизости стреляет. Офицерский планшет, взятый разведчиками у убитого, сперва отдали штабным, те не нашли в бумагах ничего интересного и собирались уже отдать ребятам для самокруток. Однако какая-то умная голова заинтересовалась мудреными не то рисунками, не то схемами, и, в конце концов, решено было передать находку товарищу технику-лейтенанту – благо на гражданке тот работал в научном институте и ставил, говорят, какие-то опыты. Правда, никакого оборонного значения Гошина наука не имела, и поэтому Гоша попал не в эвакуацию вместе с институтом, а на краткосрочные курсы усовершенствования военных инженеров, а потом на фронт. «Конечно-конечно, – сказал ему на прощание академик Ермолаев, мелко тряся головой в академической ермолке в такт словам, – с чисто теоретической точки зрения, ваше, Георгий, открытие спонтанного… так, кажется?… да-да, спонтанного деления ядер урана имеет большое значение. Но сейчас, в военное время, мы не имеем возможности заниматься этой проблемой…»

Техник-лейтенант постарался побыстрее отогнать неприятные воспоминания. С академиком спорить было почти так же бессмысленно, как и с круглоголовым гвардии рядовым Горшениным. Всякие попытки достучаться до ермолаевского здравого смысла разбивались о непререкаемый академический апломб. Мэтру ничуть не казалось странным, что из открытой научной печати Германии, Англии, США еще перед войной пропали все упоминания об исследованиях атомного ядра. Как будто господа Бор, Альварец, Штрассман, Макмиллан и мадам Мейтнер разом прекратили свои научные штудии и занялись, например, выращиванием анютиных глазок. Академик упорно не замечал очевидного. Говорите, работы засекречены? Да вы, батенька, бредите! Ну кому в голову придет засекречивать вашу ядерную физику, которой во всем мире занимаются полторы дюжины энтузиастов?…

Отложив в сторону документы убитого обера, техник-лейтенант взялся за остальные принесенные бумаги. Почерк у герра Кранаха был крупный, ровный, разборчивый, буковка к буковке. «Дорогой учитель! – писал обер-лейтенант. – Только теперь, год спустя, на Восточном фронте, я начинаю осознавать, что правы были Вы, а не я. Сейчас затишье, русские не стреляют, мы тоже молчим, и есть возможность спокойно поразмышлять о возможных последствиях Вашего открытия. Я имею в виду явление деления урана медленными нейтронами»…

Техник-лейтенант от волнения выронил листы и вынужден был мучительно долго, подсвечивая себе тусклой коптилкой, собирать их с пола. Умник из штаба, сам того не ведая, проявил редкую предусмотрительность, распорядившись передать записи немца именно ему, Гоше. Мало того, что покойный Кранах был физиком. Мало того, что он был, как оказалось, талантливым физиком. Он еще и адресовал свое неоконченное послание… Да, черт возьми, именно так! «Дорогой учитель» был не кем иным, как знаменитым профессором Отто Ганом! Последняя обнаруженная Гошей публикация в немецком реферативном журнале была датирована 1938 годом, после чего и это имя таинственно исчезло из научного обихода… Гошина догадка, таким образом, блестяще подтверждалась: немецкий физик в Берлине действительно продолжал свои опыты с ураном и, возможно, добился каких-то результатов.

Техник-лейтенант внимательно прочитал письмо обер-лейтенанта. Потом перечитал его. При бледном свете коптилки внимательно рассмотрел аккуратные рисунки и, наконец, решился. Надо было что-то предпринимать. Гоша вытащил из своего вещмешка три листка толстой белой бумаги, которые берег на самый крайний случай, взял новый химический карандаш и решительно присел к столу. Шансов на успех, честно признался он себе, очень немного. Пять процентов из ста, не больше. Но все же лучше, чем ничего.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Хочу обратиться к Вам по неотложному делу, имеющему отношение к обороноспособности СССР. Речь идет о так называемой проблеме урана»…

Техническую сторону дела, в Гошином понимании, удалось изложить всего в двух больших абзацах. Техник-лейтенант пробежал их глазами и решил, что этого пока вполне достаточно. Главное – убедить товарища Сталина в серьезности своих слов.

«Переоцениваю ли я значение проблемы урана? – продолжал он. – Нет, это неверно. Единственное, что делает урановые проекты фантастическими, – это слишком большая перспективность в случае решения задачи. Может быть, конечно, я заблуждаюсь: в научной работе всегда есть элемент риска, а в случае урана он больше, чем в каком-либо другом. Но попробуем представить, что проблема решена. Революцию в технике это не произведет – уверенность в этом дают работы последних довоенных месяцев. Но зато в военной технике произойдет самая настоящая революция. Увы, если мы не поторопимся, то произойдет она без нашего участия. В научном мире сейчас, как и прежде, процветает косность. Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляется против урана? Слишком здорово было бы, если бы задачу удалось решить. Природа редко балует человека»…

Слова, приведенные Гошей, принадлежали все тому же академику Ермолаеву. Техник-лейтенант скрипнул зубами от злости, вспоминая его разглагольствования. В своей области, говорят, академик был отличным специалистом. Но зато во всех остальных – самодовольным напыщенным индюком, ретроградом и сибаритом одновременно. Когда Гоша разговаривал с ним последний раз, в глазах академика светилось подозрение: не собирается ли, дескать, этот молодой нахал просто-напросто получить бронь?

«Я знаю, Иосиф Виссарионович, что Вам приходят тысячи писем. Прочитав мое, Вы можете просто решить так: ну что там бушует автор? Занимался наукой, попал в армию, хочет выкарабкаться оттуда, ну и, используя уран, засыпает письмами всех и вся, неодобрительно отзываясь об академиках, делая все это из самых эгоистических личных соображений»…

30
{"b":"11372","o":1}