ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Но тут в конце коридора возник генерал Голубев и поманил меня к себе. Это был один из немногих случаев, когда приглашение в начальственный кабинет воспринимаешь как избавление от еще худшего из зол.

– Садись, – сказал Голубев после того, как мы миновали пустую приемную (Сонечка Владимировна отсутствовала) и расположились в генеральском кабинете.

Я сел, догадываясь, что разговор будет долгим. Но вот о чем именно будет разговор, я и понятия не имел. Я воображал, что о самоубийстве Потанина… Как бы не так! Бедняге Потанчику наш Голубев уделил всего две-три официальные фразы: что-то там насчет стрессов и насчет того, что, мол, не каждому, увы, дано заниматься государственной безопасностью.

А потом дело дошло до меня. Оказывается, я – наоборот, из тех, кому успешно заниматься госбезопасностью буквально на роду написано. И что мое последнее задание – наглядное тому свидетельство.

Я насторожился. Если начальство хвалит, то непременно следует ждать подвоха. Это – закон природы, неумолимый, как и все законы.

– Какое задание? – нервно переспросил я. Генерал любезно объяснил мне, что то самое задание. Дело об убийстве двух физиков. Эксперты подтвердили, что не только Григоренко, но и Фролов – на совести блондинчика Лукьянова и рукастого Лобачева. Результаты экспертизы я, по правде сказать, мог предсказать и так. Только я полагал, что надо искать организатора и спасать Лебедева, а вот Голубев, выходит, так не считал. По его словам выходило, что Минбез вообще вмешался в это дело напрасно. Это-де его, голубевская, ошибка. Но теперь все ясно: убийцы известны и даже уже получили по заслугам, цель убийств тоже ясна – ограбление. Пусть МУР теперь и тянет лямку, наша совесть чиста.

Генерал старательно произносил всю эту несусветную чушь, а я глядел на своего начальника во все глаза. У меня было сильнейшее искушение забежать к нему за спину и проверить, не спрятался ли сзади за генеральским креслом хитрый МУРовский майор Окунь – на правах суфлера. Помнится, глубокомысленная версия об обычном ограблении в свое время прозвучала именно из его уст.

Я вдохнул и выдохнул.

– Вы это серьезно говорите? – только и смог я спросить у Голубева.

Генерал строго насупил брови:

– Не забывайся, Макс!

Только сейчас я заметил, что и самому Голубеву дурацкая речь далась нелегко. Лысина его заметно вспотела, что означало сильную степень генеральского неудовольствия.

– В общем, переключайся на свои обычные дела, – продолжил Голубев после некоторой паузы. – Ты вот хотел, я помню, этим шарлатаном еще позаниматься, Клюевым? Вот и займись, разрешаю. Есть сведения, кстати, что он снова объявился в России…

– Сведения точные, – подтвердил я. – Я видел нашего Лабриолу по телевизору не далее как вчера. Вместе с… – Я с удовольствием назвал имя и фамилию президента маленькой, но гордой автономии. – Что, посылаем спецназ?

Генерал уныло отмахнулся:

– Хорошо, отставить Лабриолу, пусть пока погуляет… Но вот у тебя была, кажется, довольно перспективная идея насчет этих взрывов в Москве. Как ты парня того назвал, Партизаном?

Я машинально кивнул.

– Вот-вот, именно Партизаном сейчас и займись, – с непонятным оживлением проговорил Голубев. – Я тебе дам несколько человек в помощь. А то взрывает, видите ли, все подряд. Машина Нестеренко вчера – думаешь, его работа?

Я все так же машинально покачал головой.

– Ну, неважно, – генерал встал со своего места, давая понять, что разговор окончен и мне можно приступать.

Я тоже поднялся с кресла в полнейшем недоумении. Еще пару дней назад я был бы в восторге оттого, что Голубев наконец-то мою гениальную идею насчет Партизана оценил и дал окончательное добро на ее разработку. Но сейчас отчего-то внезапное генеральское прозрение меня нисколько не радовало.

Может быть, оттого и не радовало, что одновременно с этим генерал сводил к нулю все наши усилия в деле убитых физиков.

– Ты свободен, – нетерпеливо сказал Голубев. Вместо того чтобы подчиниться приказу, я лаконично изложил генералу одно из своих саратовских приключений. А именно – визит группенфюрера Булкина с посланием от добрых людей. Мне показалось, что на мгновение в глазах моего шефа вспыхнул огонек профессионального интереса, однако Голубев легко этот огонек сумел загасить.

– Ну, и что это доказывает? – безразлично спросил он. – Нет, славно, конечно, что этого недоделанного Гитлера вы задержали. Пусть посидит еще годок, авось поумнеет… Но отчего ты, Макс, решил, что здесь есть какая-то связь с этими физиками? Мало ли о чем этот Булкин мог натрепаться. Всему верить прикажешь?… В общем, иди и занимайся своим взрывником, – закончил Голубев. – Физиков – отставить. Это приказ, и не вздумай его обсуждать.

Приказ начальника обсуждать я не стал, зато очень медленно и очень внимательно стал рассматривать голубевское лицо. Молча и в упор. Вдох – выдох, вдох – выдох. Своего рода психическая атака.

Генерал достал из кармана синенький платок, угрюмо промокнул лысину и наконец не выдержал моего взгляда.

– Макс, ну не мой это приказ! Неужели тебе не ясно до сих пор?!

– А чей приказ? – не отставал я.

– Чей надо! – Голубев ожесточенно задергал подбородком вверх и вбок, так что начальственная лысина несколько раз указала мне куда-то в район потолка.

Выше потолка, как известно, водилась у нас одна-единственная инстанция. Бог, царь и герой в одном лице.

– Но почему? – я все еще пытался постигнуть высшую логику.

– Потому, – устало отозвался генерал. – Потому что не надо, понимаешь, нагнетать. Мне и так уже дали по лысине за мою инициативу. Убийств с целью ограбления у нас, оказывается, может быть сколько угодно. А вот ядерных физиков в количестве больше одного убивать у нас уже не могут. Мы не должны, понимаешь, впадать в панику и будоражить народ. Дестабилизировать, понимаешь, ситуацию…

Несмотря на обилие руководящих «понимаешь» я ни черта не понимал. Что дестабилизировать? Что нагнетать? Почему будоражить? Если я и понял сейчас, то только одно: генерал Голубев прикрывать меня больше не станет. Подчинюсь я – хорошо. Нет – пусть пеняю на себя.

– Осознал? – поинтересовался у меня Голубев. – Или желаешь еще что-то сообщить?

Теперь больше ничего сообщать я не желал. Ни про Алма-Ату, ни про лебедевского внука, ни даже про письмо от покойника, полученное мною утром.

– Осознал, – покорно подтвердил я. – Дело я закрою. Но на всю канцелярию мне потребуется время. Рапорты, отчеты…

– Даю полдня, – строго предупредил Голубев.

– Два дня, – я специально завысил ставки, чтобы нам легче было прийти к разумному компромиссу.

– День, – вздохнул генерал. – И ни секундой больше.

– Полтора, – вздохнул я. Вдохнул и выдохнул. – Меньше никак не получится. Столько бумажек, понимаешь…

– Ладно, иди, – махнул рукой Голубев. – Тут еще это самоубийство… – пожаловался он. То ли мне, то ли в пространство. Генералу, как видно, тоже еще предстояло заниматься своими бумажками. Списывать одну человеко-единицу. Самоубийства у нас в Управлении не поощрялись, потому как требовалось доискиваться до причин. Я не исключал, что непонятная смерть Потанина со временем превратится в героическую гибель в ходе боевой операции. В письме, спрятанном в бардачке моей машины, почти наверняка можно было бы найти подлинные причины происшествия…

Но только Голубеву, похоже, они опять-таки были без надобности. Понимаешь.

Я лихо повернулся кругом и покинул генеральский кабинет. Сонечка Владимировна уже сидела в приемной возле телефонов и профессионально-заученными движениями полировала свои ногти.

– Кошмар какой, – сказала она мне без выражения. И было непонятно, имеет ли она в виду смерть Потанчика или какой-то непорядок в своей пилочке для ногтей.

– Ужас, – коротко ответил я. Ответ мой годился в обоих случаях. Сонечку Владимировну, по крайней мере, он удовлетворил, и она возобновила свои занятия.

А мне предстояло возобновить свои. И побыстрее. Полтора дня я отвоевал у генерала не для писанины.

59
{"b":"11372","o":1}