ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Это ведь про меня, Яков… месье Штерн, – сквозь слезы объявил он. – Автобиографическое. В семьдесят девятом, в Люксембурге, честное слово, хотел даже утопиться… В знак протеста… Моряки спасли. Верите?

– Верю, конечно, верю, – закивал я в ответ, хотя толком не мог сообразить, какой же именно океан омывает берега Люксембурга. Должно быть, а тоже набрался порядочно. Вот что значит играть роль ценителя новаторской поэзии: обязательно дернешься домой ни с чем и на рогах. Скрывающийся Гарик – зацепка любопытная, однако пока она мне ничего не дает. Конечно, не худо бы еще побеседовать на трезвую голову… На две трезвых головы, Новицкого и мою.

На прощание старый Ленчик нацарапал мне автограф на «Реконкисте» и даже порывался проводить до электрички. Однако еле смог доковылять до ворот, так что с пультом мне пришлось управляться самостоятельно. Мне и так еле-еле удалось втолковать осоловевшему поэту, на какую кнопку надлежит нажимать после моего ухода. На верхнюю, в левом ряду.

К счастью, эта простая операция все-таки оказалась Новицкому под силу. Я нарочно подождал, пока створки вновь не сойдутся, порадовался отсутствию былого скрежета и направился к станции. Прохладный ветерок помог мне быстро прийти в себя, и, пробираясь через крутой овражек, я сумел ни разу не оступиться, а к станционному зданию приблизился в здравом уме и почти в трезвой памяти. Оставалась только сонливость, с которой я и не собирался бороться. Наоборот – я намеревался поддаться ей немедленно, как только сяду в вагон электрички…

Черта с два удалось подремать! Стоило мне войти в полупустой вагон и устроиться поудобнее, как я был моментально атакован незнакомой девицей. Чрезвычайно общительным созданием лет шести или семи.

– Меня зовут Шура, – церемонно представилось юное создание. – А тебя?

– А меня – Яша, – покорно ответил я, осторожно озираясь в поисках Шуриной маман. Я надеялся, что та с ходу пресечет нашу беседу с девочкой, заподозрив во мне хотя бы маньяка. Однако сегодня по непонятным причинам я, как назло, вызывал абсолютное доверие не только у пожилых поэтов-песенников, но и у молодых мам. Симпатичная черноволосая женщина с вязаньем в руках лишь на мгновение оторвалась от спиц и ниток, не нашла во мне ничего угрожающего и вновь погрузилась в свое рукоделие. Больше помощи ждать было неоткуда.

– Поболтаем, Яша? – предложила мне девочка.

– Поболтаем, – тоскливо согласился я. На полчаса я был обречен оставаться в заложниках у этой маленькой разбойницы. А что делать?

Очень скоро я стал обладателем совершенно не нужных мне оперативных сведений и о самой малютке Шуре, и обо всей ее семье. Я узнал, что девочке шесть лет и две недели, что живут они на станции Мичуринец, что папу Шуры зовут Василий Ярославович и он работает путешественником («как Стенли или дядя Юра Сенкевич»), что мамулю зовут Гелена Германовна и она самый лучший художник в издательстве «Самокат». В знак особого расположения мне была явлена яркая книжка в переплете 7БЦ с мамулиными картинками – «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Рисунки были ничего себе, в духе Москвичева. Чтобы хоть немного осадить хвастливого ребенка, я, перелистав книжку, решил навести критику.

– А почему это солдаты в конце не такие, как в начале? – учительски-занудным тоном проговорил я. – Видишь, тут они злые, а тут – улыбаются. Они же деревянные!

– Ты, Яша, балбес, – рассудительно ответила юная Шурочка. – Ты что, никогда «Урфина Джюса» не читал?

Я вынужден был признаться, что читал давно и сюжет помню только в общих чертах.

– Я так и думала, – сурово подвела итог дочь путешественника Василия. – Если бы внимательно читал, не говорил бы таких глупостей. Солдаты сначала злые, потому что хмурые. А хмурые могут выполнять только злые приказы. Вот Урфин Джюс и и командует… В конце их всех берут в плен и вырезают на дереве улыбки. Каждому – по улыбке налицо.

– Понял-понял, – проговорил я. – И солдаты сразу начинают выполнять добрые приказы. Так?

– Ты все-таки балбес, Яша, – с сожалением в голосе заметила Шурочка. – Раз у них улыбки, зачем им вообще приказы?

– Ну, как же… – растерянно сказал я. – Мало ли…

Дочь художницы и путешественника очень по-взрослому вздохнула и все оставшееся время до Москвы рассказывала мне содержание книжки Волкова про Урфина Джюса. Я чувствовал, что перешел для нее из категории глуповатых взрослых в категорию глупеньких пацанов, которых – хочешь не хочешь – надо просвещать. Слушая ее обстоятельный рассказ про Страшилу и Железного Дровосека, я машинально кивал в нужных местах и думал о том, что скоро Шурочкиной маме придется искать другую работу. Веселый и безалаберный Бабкин, директор «Самоката», был хорошим детским поэтом и при этом никаким коммерсантом. Насколько я знаю, «Самокат» уже второй год сидел в минусах, перебивался с кредита на кредит, и его в ближайшие полгода должен был слопать издательский концерн «Форца». В «Форце» работают Улыбчивые дяденьки, но хватка у них железная. И придется Бабкину издавать вместо сказок кулинарные книги. Это выгоднее при их полиграфии, а на остальное плевать.

– Ты понял теперь? – с упреком спросила меня Шура, когда наша электричка, наконец, стала тормозить у одной из пригородных платформ Киевского вокзала.

– Так точно! – молодцевато улыбаясь, ответил я, как, вероятно, должны были бы говорить перевоспитанные деревянные солдаты У. Джюса, если не нуждались в добрых приказах. Но в том и фокус, что, по мнению умненькой Шурочки, ни в каких приказах они потребности не испытывали. Просто становились гражданскими, вот и все. Сказка да и только.

С Киевского я прямиком отправился домой, и уж дома взял-таки свое: отключил телефон и продрых почти до десяти вечера. Когда я выпью, то сплю потом обычно без сновидений или их не запоминаю. Вот и на сей раз сон мой в памяти никаких ощутимых следов не оставил – если не считать зыбкого чувства, что в Переделкино я съездил не зря. Что-то откопал. Теперь бы догадаться, что именно.

Я снова включил телефон. В ту же секунду затрезвонил.

– Яшка! – дежурным тревожным голосом осведомился мой верный друг Родин. – Это ты?

– Нэ-эт! – свирепо пробасил я. – Это Урфин Джюс, гауляйтер Изумрудного Города. А Яшу мы зарэзали!

Слава на секунду опешил.

– Ну и юмор у тебя, Яшка, – пробормотал он наконец. – Тупой как валенок. Я же за тебя волнуюсь…

Эту заботливую родинскую песню я слышал уже раз сто, одну и ту же. И скорее всего еще услышу в будущем. Если буду жив. Если однажды не пошлю подальше всезнающего Родина вместе с его трогательными заботами о моей безопасности.

– Ты обещал узнать… – бесцеремонно превратил я дружеский треп в деловой разговор.

– Обещал и узнал, – недовольно буркнул Слава. – Почти все, что ты просил.

После этих обнадеживающих слов выяснилось, что узнал наш Родин довольно-таки мало. Создатель игровой энциклопедии по-прежнему оставался ему неизвестен, да и Жилин, автор «Капитанской внучки», как оказалось, в Москве не прописан и живет где-то в пригороде. Но зато завтра с десяти до одиннадцати этот Жилин будет раздавать автографы на книжной ярмарке в ВВЦ, в павильоне «Тетриса»…

Черт возьми! Ярмарка! Вот что я совершенно упустил из виду. А ведь там обязан быть хоть кто-то из «Тетриса», раз имеется павильон. Может, мне удастся выйти и на след Искандерова? И выяснить попутно, от кого же Гарик бегает…

– Спасибо за информацию, – с чувством сказал я Родину. – Ты – просто кладезь мудрости.

– Вот и не плюй в колодец, – сварливо откликнулся Слава. – И не рычи в трубку.

– Ей-богу, не буду, – пообещал я.

– Так я тебе и поверил, – заявил Родин. – Ладно уж. Узнаю про этого Вишнякова, сразу позвоню.

Буквально в ту же секунду, как мы со Славой повесили трубки, раздался звонок в дверь. Интересно, кто это? – подумал я, шлепая к дверям. Время позднее, ни гостя, ни друга я не жду.

Я бдительно глянул в глазок и очень удивился. У моих дверей, переминаясь с ноги на ногу, топтался Валька Канистеров. Когда я еще работал в МУРе, мы с Валентином были в одной бригаде и даже приятельствовали. Но потом я выбрал частный сыск, и пути наши разошлись. Москва большая, у всех дела. С глаз долой – из сердца вон.

39
{"b":"11374","o":1}