ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Значит, синий. Определившись с выбором, я тщательно вычистил костюм мягкой влажной щеточкой. Потом включил утюг и за четверть часа вдумчивого глаженья привел брюки и пиджак в надлежащий парадный вид; теперь никто бы не заподозрил, будто я в этом элегантном облачении не так давно зайчиком прыгал по улице Радио и носился мимо куч строительного мусора по первому этажу недостроенного билдинга на улице Казакова.

Теперь мне предстояло самое главное. Я водрузил на рабочий стол портативную югославскую машинку, вставил чистый лист и задумался. Первая фраза удалась легко: «Уважаемый господин Президент!», но вот дальше письмо застопорилось. За двенадцать лет службы в МУРе и четыре года частного сыска мне пришлось сочинить чертову прорву рапортов, докладов и донесений. Однако сейчас я должен был написать нечто иное: сигнал «SOS», крик души, вопль израненного сердца. И все это – не более трех страничек машинописи. Из мемуарной литературы я знал, что Первые Лица терпеть не могут длинных докладных записок. Минут десять я бился над фразой номер два; извел кучу бумаги и, пожалуй, до вечера не сдвинулся бы с мертвой точки… Но потом вдруг вспомнил неживое опрокинутое лицо поэта Иннокентия, тетрадку со стихами, горку высыпавшейся на асфальт мелочи – и пальцы мои сами настукали: «Обращаюсь к Вам в связи с делом чрезвычайной важности. Как мне стало известно…»

Послание, перепечатанное начисто, заняло всего две с половиной страницы. Я прочел письмо еще раза три, гадая про себя, покажется ли мой вопль души убедительным. В любом американском детективе средней руки – из тех, что сотнями выпускает издательство «Унисол», – любой рядовой американец, при большом желании и везении мог лично добраться до Белого дома, получить аудиенцию в Овальном кабинете и раскрыть главе государства глаза на ужасные вещи. Однако наша реальность сильно отличалась от заокеанской, потому я вообще не был уверен, что мне удастся вручить лично Президенту свою челобитную. Оставалось уповать на счастливое стечение обстоятельств. В глубокой древности жалобщики, если я не ошибаюсь, падали ниц у государева трона во время каких-нибудь официальных мероприятий, выхватывали припрятанную грамотку и голосили: «Царь-батюшка! Не вели казнить…» Иногда у царя-батюшки случалось скверное настроение, и он моментально повелевал казнить наглеца. Иногда же челобитчику удавалось предварительно слово молвить. Я слабо себе представлял процедуру награждения, но догадывался: упасть на колени перед троном незаметно для охраны и лично генерал-полковника Сухарева мне почти наверняка не удастся. Стало быть, письмо мое, еще не дойдя до Президента, будет конфисковано, а это в мои планы как-то не входило.

Вдобавок ко всему я сильно сомневался, предписано ли наградным церемониалом Президенту какое-нибудь особое кресло, похожее на трон. Падать ниц перед заурядной кремлевской мебелью было бы, согласитесь, крайне глупо и унизительно для Якова Семеновича Штерна… В конце концов, я понадеялся на ловкость собственных рук: трон – троном, а пока Президент будет прикалывать орден Дружбы к лацкану моего синего костюма, я в порядке ответной дружеской любезности попытаюсь как можно незаметнее препроводить свою тайную грамотку в президентский карман. Тут все будет зависеть от скорости прикалывания награды к лацкану. Покойный Леонид Ильич Брежнев, говорят, растягивал удовольствие вручения, прикалывания и государственных поцелуев на весьма длительный срок, во время которого любой ловкий челобитчик сумел бы затолкать в боковой карман генсека цидулю размером с «Графа Монте-Кристо». Увы, наш Президент не так любит поцелуи и попроворнее усопшего генсека, зато и моя грамотка – далеко не роман Дюма-старшего. Авось успею. В 18.00 должно было решиться, сработает мой безумный план или нет. Либо грудь в крестах, либо крест на биографии. Впрочем, я уповал еще и на то, что при любом исходе сегодняшних событий разобраться со мной пожелают только после церемонии награждения. А там уж поглядим, кто из нас пан и кто – пропал. Везет же новичку в рулетку. Почему бы и орденоносцу-дебютанту не использовать свой шанс на новом месте?

Строго говоря, место для меня было не совсем уж новым. Один раз я уже побывал гостем Государственного Кремлевского дворца и даже получил в этих стенах небольшое материальное поощрение: бумажный пакет с апельсином и разномастной горстью конфет. Дело происходило под Новый год лет эдак двадцать пять назад, когда Яков Семенович Штерн еще не занимался частным сыском и не служил в МУРе. В ту пору пошел Я.С. Штерну одиннадцатый годик, и называли его еще просто Яшенькой (дома) и Яшкой-шнобелем (в школе). Само же высокое здание из стекла и бетона за красной зубчатой стеной называлось еще – соответственно – Кремлевским Дворцом съездов. Там проводились показательные съезды, а в оставшееся время – новогодние елки. Из всех достопримечательностей КДС мальчику Яшеньке более всего запомнились восхитительная белая борода Деда Мороза – длинная, ватная, в блестках. За нее хотелось все время подергать, но бабушка была на страже и не давала. Помимо бороды, в памяти после того единственного посещения Дворца остались еще эскалаторы (не в метро ведь, а в здании!) и прекрасный вкус апельсина, который – вопреки бабушкиным советам – был съеден малолетним Яковом Семеновичем прямо здесь, не отходя от елки… О, мое детство! О, где тот апельсин?…

Детская память, впрочем, не подвела: эскалаторы в КДС наличествовали именно там, где их когда-то заметил. Правда, мне не суждено было сегодня на них проехаться вверх-вниз. Целую толпу награждаемых, журналистов и просто гостей после аккуратной проверки приглашений бережно повели в сторону, противоположную этим дивным самодвижущимся лестницам, и привели в средних размеров зал, богато освещенный софитами, юпитерами и прочими прожекторами, источающими жар. Телевизионщики уже копошились со своей аппаратурой на сцене, окружив полукольцом большой стол под трехцветной бархатной скатертью. По залу то и дело проносились озабоченные черно-белые официанты с подносами, уставленными снедью. Из этого я заключил, что процедура награждения завершится банкетом или, как минимум, шведским столом. Пока нас рассаживали, мне почудилось, будто в толпе мелькнуло несколько знакомых лиц, однако рассадили нас до того быстро и стулья оказались такими неудобными, что я толком не смог оглядеться. Да и торжественность момента не позволяла чересчур крутить головой. Самая большая неприятность, однако, состояла для меня не в этом.

На моих часах было уже 18.15, а Президента все не было.

И было неясно, появится ли он вообще. Всей подготовительной церемонией распоряжался высокий и седенький Глава Администрации Президента – человек, по слухам, добрый и едва ли не душевный, но абсолютно не подходящий на должность получателя моей совершенно секретной челобитной: ввиду полной неспособности на что-либо в Кремле повлиять, кроме микроскопических ритуальных тонкостей. В прежние времена будущий ГАП был актером, одаренным ярко и многократно. Он играл на Таганке, снимался в кино, сочинял пьесы в стихах и считался покорителем дамских сердец. Но затем всего за каких-то пару лет резко сдал, капитально поседел, ссутулился, отошел от искусства и превратился в главного кремлевского церемониймейстера. Если он и будет сегодня вручать ордена, то пиши пропало. Не для того ведь я сюда ехал и так долго готовился, чтобы получить награду из гаповских рук и нагрузиться по самые уши на дармовом банкете! Наплевав на торжественность момента и неудобный стул, я закрутился всем корпусом, пытаясь оценить диспозицию…

И тут невидимый симфонический оркестр заиграл гимн, все вскочили с мест, и, наконец, появился сам Президент. Точнее, сперва на сцене возникли человек пять секьюрити, профессионально осмотрели зал, встали позади стола и с боков – и лишь только потом наш Президент возник из боковой двери в сопровождении двух человек, с одним из которых я встречался, а другого просто видел по ТВ. Генерал-полковник Анатолий Васильевич Сухарев и штатский помощник Геннадий Викторович Батыров – вот как их звали. Все трое улыбались, однако по-разному. Президент – заученной улыбкой главы государства, начальник Службы ПБ – проницательной улыбкой Главного Отвечающего За Безопасность. И лишь цивильный Батыров улыбался нормально – только не всем присутствующим, а кому-то одному в зале. И уж точно не мне.

76
{"b":"11374","o":1}