ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Прямо сейчас? Ты с ума сошел, парень? Я сплю уже давно…

– Головой на телефоне, что ли?

– Да нет. Какой-то тупой мент разбудил. Майором меня обозвал. Про обыск трепался. Я ему говорю - ты что, оглох, не слышишь, что с тобой баба говорит - какой я тебе майор? А он дальше какую-то чушь несет, понял?

– Не расстраивайся, познакомиться хотел. Ты вот с ментами заигрываешь, а они уже на меня вышли. Видно, кого-то из твоих поклонников слишком приложил. Выручай, Лариса!

– Какой ты зануда! - через фальшивый зевок протянула она. - Что надо, говори, пока не заснула.

– Твой благодарный батя может мне номера сделать на машину? На пару дней всего. И документы приличные.

– Откуда я знаю? Спрошу.

Господи! Она спросит. У бати.

– И переночевать мне где-то надо. Я б к тебе напросился, да в гостиницу соваться нельзя.

– Где ты сейчас?

– У церкви.

– Езжай по Скобяной, к реке. За мостом старая гостиница, она закрыта на ремонт. Обойдешь кругом - там дверь в подвал, спросишь Максимыча…

– Кого, кого? Максимыча?

Вот так! Становится все интереснее жить.

– Максимыча. Он там один, за сторожа. Скажешь, от Лариски. Накормит, напоит и спать уложит.

– Учти, я не один.

– Успел уже девку подхватить. Востер!

– Не, со мной животное.

– Корова, что ли?

– Сама ты корова. Маленький черный тигр.

– А, - поняла Лариса. - Он тебе кстати придется.

– Не понял, - признался я. - Да все равно. А ты тоже туда подъедешь? Спокойной ночи мне сказать. Давай, я тебя здесь подожду. Обвенчаемся. Церковь рядом.

– Привет тебе!

– Ах ты поганка неблагодарная!

Она помолчала. Как мне показалось, пораженная какой-то неожиданностью.

– Как? Как ты меня назвал? - удивленно, неуверенно, откуда-то издалека это прозвучало.

– Как ты заслуживаешь, стало быть.

– Ладно, езжай. Завтра увидимся. Скорее всего. Привет.

Я спустился по ступеням и остановился перед дверью в подвал. Щель внизу ее светилась, доносилось глухое бормотание - не то песня, не то молитва. Звяканье бутылки о стакан.

Толкнул дверь. Прямо напротив нее, под голой лампой, свисавшей на проводе со сводчатого потолка, стоял стол, накрытый к позднему ужину. За ним - здоровенный мужик с огромным пузом, с круглой бодливой головой.

– Максимыч? - спросил я.

Он повел себя очень гостеприимно. Вскочил, едва не опрокинув стол, вначале толкнул меня громадной ладонью в грудь, поймал другой рукой, не дав опрокинуться на спину, прижал (уже обеими руками) к брюху и стал восхищенно орать - так что закачалась и замигала под потолком лампочка:

– Ленька, друг! А ведь мы же с тобой ни разу не выпивали!

Наконец-то я врубился. Еще бы - не выпивали; конечно, не выпивали: мы виделись последний раз, когда нам по двенадцать лет было.

Наш пионерский лагерь «Юный дзержинец» недалеко от городка был, в сосновом бору, на песчаном берегу чистой речки. С местными ребятами мы жили дружно, взаимовыгодно. Мы их проводили в свой пионерский кинозал, делились булочками и конфетами с полдника, они нам открывали самые уловистые места на речке, самые обильные ягодные поляны и малинники в лесу.

Но больше всего нас влекли загадочные Пещеры в крутой каменистой горе на противоположном берегу реки, куда однажды и на. все лето привел нас Максимыч - уже тогда крепенький, плотный, основательный мужичок.

В Пещерах мы проводили почти все свободное от линеек, кружков, костров, самодеятельности и других пионерских забот время.

Самозабвенно играли в партизан, пиратов и казаков-разбойников, в рискованные прятки. Иной раз кто-нибудь из нас так хорошо прятался, что искать его приходилось спасателям. По трое суток. Естественно, после таких событий снова забивались досками, забирались ржавыми стальными решетками, заливались цементом все известные входы в подземелье. Но ведь мы ими и так почти не пользовались, нам хватало своих, неизвестных.

С неизмеримым любопытством, со страхом, загнанным в самые пятки, в знобкой тишине мы часами бродили с фонариками и свечами бесчисленными подземными ходами и переходами, спускались и поднимались, терялись и находились в ожидании небывалых открытий, бессознательно очарованные древними тайнами.

Здесь в стародавние времена брали белый камень для строительства Москвы и других городов русских. Вырубленные в толще горы тоннели хранили следы работы камнеломов, за каждым поворотом нас могла подстерегать радостная неожиданность в виде какой-нибудь древней находки - едва узнаваемого под слоем ржавчины засапожного ножа с рукоятью из окаменевшей бересты, обрывка кованой цепи с кандальным кольцом на конце, а то и горного железного подсвечника с острием для вбивания его в стену.

Мы изучили Пещеры вдоль, поперек, в глубину и высоту. Знали их как свои карманы: где сокровище в медный пятак величиной завалилось, а где и вечная дырка. Основательный Максимыч даже составил их схему, похожую на развесистое дерево, от главного ствола которого разбегались в стороны бесчисленные ветви. И среди них будто висело на черенке однобокое яблоко. Это был большой зал, прозванный нами за его форму «чайником». Попасть в него можно было только через «носик» - узкий в самом начале лаз, в который даже мы протискивались с трудом, а дальше скользили на животах, набирая скорость, и. плюхались на песчаное дно «чайника».

Здесь держалось непонятное тепло, водилось необыкновенно отзывчивое эхо, был совершенно ровный пол. И самое удивительное - постоянный спокойный свет исходил от безупречно полукруглого, странно мерцающего свода…

Но сюда мы забирались редко и долго не задерживались. Внутри «чайника» было загадочно, необъяснимо неуютно, даже страшно от явного присутствия какой-то незримой, может быть, и не очень злой, но неумолимой и чем-то ощутимой силы. Здесь кружилась и болела голова, что-то жгло в ней. Точнее - не в самой голове, а немного выше, но это место ощущалось как очень чувствительная часть собственного тела. Оно будто тяжело нависало над макушкой и жарило ее невидимыми лучами.

Один Максимыч чувствовал, себя здесь как рыбка в родном аквариуме. Больше того - после каждого посещения «чайника» ему начинало как-то по-особому везти в жизни. Он легко побеждал нас в борьбе и беге, никогда не ошибался - в какой руке «загадка», находил давно и безнадежно утерянные вещи, без часов знал время с точностью до минуты. Иногда он показывал странные, диковатые фокусы - то вдруг по скамейке поедет сам по себе спичечный коробок, то сама по себе вспыхнет свеча, то подброшенный его рукой мяч зависнет в воздухе - всего на мгновение, но мгновение вполне ощутимое. Камешком из рогатки Максимыч мог выбить глаз летящей мухе.

Но он никогда не радовался этим победам, становился после них молчаливым и встревоженным. И как-то странно иногда поглядывал на нас, будто мы открывались ему с какой-то неизвестной стороны.

Я очень сдружился с Максимычем. И расставание с ним было первой трагедией в моей жизни. И я все время чувствовал, что мне не хватает его в трудную или веселую минуту. Таким теплом, такой надежностью не одаривал меня никто, даже любимая женщина. Даже любимые женщины.

Максимыч поволок меня, обхватив за плечи, к столу, усадил. Одной рукой хлопал по колену, другой наполнял стаканы и радостно, гулко хохотал. Я понял, что сегодня ночью нам предстоит наверстать все то, что мы не выпили вместе за эти годы.

Мы просидели за разговором до утра. Иногда только Максимыч, поддергивая штаны, упрямо сползающие с круглого брюха, брал свою РП, и мы выбирались на поверхность и обходили охраняемый им объект, пугая уснувшие окрестности дурацкими «А помнишь?…». Потом снова садились за стол. Максимыч грузно вертелся на стуле и словно не мог наглядеться на меня: то приближал ко мне счастливое лицо с влажными глазами, то отстранялся, оглядывая общим планом, - будто режиссер, выбирающий наиболее выигрышный ракурс для любимого актера.

– Ай да Лариска, умница! Ай да Поганка! Праздник сердца мне устроила.

7
{"b":"11380","o":1}