ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Здесь как бы хозяйственный блок, - поясняет Понизовский. - Тут купаются, моются, стирают. А это, - он брезгливо показывает на трещину в скале, - Поганая яма. Извините, туалет, так сказать. Естественный.

– Ауэ, танэ! - с громким восхищением дергает Янка меня за рукав. - Совмещенный санузел. Общественный.

– Пора возвращаться, - говорит Понизовский, взглядывая на часы.

– А давайте туда еще пройдемся. - Семеныч машет в сторону папоротников. - Занятное местечко.

– Не столько занятное, - качает головой Сере-га, - сколько опасное. Там обрывистый берег, внизу камни. Никто туда не ходит.

На помощь ему подбираются близнецы Ахунуи и Ахупуи. И в один голос испуганно долбят:

– Табу! Табу!

– Ну, табу так табу, - покорно и устало соглашается Семеныч. Немного фальшиво только. Но, кроме меня, этой фальши никто не замечает.

Мы вернулись на яхту и стали готовиться к визиту. Отобрали кое-какие подарки: зажигалки, почти исправный фотоаппарат. У Янки нашлась лишняя щетка для волос.

– А ты что подаришь своей ваине Маруське? - спросила Яна Нильса.

– Он ей любовь свою подарит, - хмыкнул Семеныч.

– Я подарю ей крысиного льва.

– Молодец! - похвалила Янка. - Дорог не подарок - дорого внимание. Ах, Серый, - она мечтательно закатила глазки. - Если бы ты подарил бы мне накануне нашей свадьбы крысу! С облезлым хвостом! А, Серый? Уж как бы я тебя приласкала!

ВЕЧЕРОЧЕК ПРИ СВЕЧАХ

Торжественной встречи, в духе Океании, на этот раз не состоялось.

– Похмельем мучаются аборигены, - предположил Семеныч.

– Или к следующему празднику готовятся, - сказала Яна. - Серж, что у них там по местному календарю? Какая фаза луны в почете? Какие там рыбы поднимаются из глубины?

– У них здесь каждое утро в почете. Москит мимо щеки пролетел - уже праздник. Повод, значит, что не тяпнул.

– Счастливые люди, - вздохнула Яна. - Но и нам праздников хватает. Да еще выборы с перевыборами.

– Я что-то плохо себя чувствую, - малодушно пожаловался Нильс. - Голова кружится. Я бы теперь отдохнул…

– В объятиях своей ваины отдохнешь, - безжалостно оборвала его Яна. - Маамаа!

Мне почему-то показалось, что из всех нас она одна владеет ситуацией. Не удивлюсь, если вдруг Ян-ка совершит здесь государственный переворот и сбросит с парусинового трона хмельного вождя Мату-Ити. Только вот куда она его жен денет? Нам, что ли, раздаст? Своим будущим министрам?

Семейное бунгало нимфетки Марутеа находилось в глубине рощи. Уединенное такое гнездышко. Типичное для этих широт. Коническая крыша под пальмовым листом, сдвижная дверь на веранду; от пальмы к пальме, совсем как у нас в Пеньках, протянута веревка (лиана, что ли), на которой дышат под слабым ветерком некоторые предметы интимного женского туалета.

Едва мы подошли к хижине, как на пороге появилась моложавая парочка в юбочках, но разнополая. Парочка держала в руках деревянный поднос. Совсем как у нас в Пеньках. Только вместо хлеба-соли на подносе стояли разного размера рюмки и грудилась горка очищенных пальчиковых бананов.

Янка, видя такой прием, тут же сорвала с ближайшего куста какой-то цветок, сунула его Нильсу за ухо и вытолкнула старика вперед.

Нильс не подкачал. Видать, в самом деле с головкой неладно. Он отвесил земной поклон, взял самую большую стопку, лихо ее маханул и вместо закуски смачно, от души расцеловал свою потенциальную тещу. Во все щеки и губы. А тестю просто, но со вкусом, пожал руку. Как поверженному сопернику.

– Ауэ! - раздался вопль, и вылетевшая из хижины Маруся повисла у Нильса на шее. Он качнулся, как старый дуб под напором ветра, умеренного до сильного, но пока устоял. Надолго ли?

Мы вошли в хижину и расселись на циновках вокруг низкого столика. Маруськин папаша при этом что-то цапает с полки и сует себе под зад. Наверное, чтобы сидеть повыше гостей - он и в самом деле мелковат фактурой, на потомка рослых таитян никак не тянет.

Хижина была обставлена с первобытной простотой и изяществом. Вдоль одной из стен - сплошной помост для спанья, какая-то тумбочка, полочка над ней и потемневшее от влаги зеркало на столбе.

Маруся обвилась вокруг Нильса, как змея вокруг сухого сучка. Терлась щекой, прижималась то грудью, то бедром, а то и в комплексе. Я думаю, даже в молодые годы старику Нильсу не довелось испытать такого яростного и откровенного эротического напора. Дошло даже до того, что, когда подали сырую океаническую рыбу в лимонном соке, Маруся трепетно выбирала не очень чистыми пальчиками самые лакомые кусочки, жевала их и грациозно передавала эту жвачку Нильсу «из уст в уста».

– По их обычаю, - пояснил Понизовский, - это высшее признание в любви.

– До полного беззубия, - добавил я. - Как у нас до гроба.

– А по нашему обычаю, - встряла Янка, - это грубый намек: «У тебя, дед, всего два зуба осталось - давай-ка я тебе нажую. Чтобы с голоду в моем доме не пал. Иначе позор на все племя».

Папа и мама ничего, конечно, из Янкиной тирады не поняли, но с готовностью рассмеялись. Они не сводили глаз с влюбленной парочки и оживленно обсуждали каждое нескромное движение дочери и каждый застенчивый взгляд Нильса. В их темпераментном диалоге я уловил только два знакомых английских слова (олд и фул - тождественно: старый дурак) и одно незнакомое, местное, но наиболее часто звучащее: буа. Буа, как я подумал, это что-то вроде неутомимого кавалера. Оказалось, не совсем так. Понизовский перевел:

– Буа - значит ослабленный, больной. Так говорят о женщине, когда у нее месячные, и о мужчине - безнадежном импотенте. Это звучит особенно оскорбительно. После такого ярлыка остается только броситься в лагуну к акулам.

– Это наш-то Нильс буа? - взвилась Янка. - Ауэ, танэ! Слышишь, что о тебе говорят?

Нильс отодрал от себя как липучку Маруську, и постепенно его взгляд стал осмысленным. И в нем - немой вопрос, будто он только вернулся с улицы и пытается понять - о чем тут без него говорили.

– Это не о нем, - поспешил Понизовский. - Речь идет о вожде. Им недовольны.

– В каком смысле? - спросил Семеныч, шаря глазами по столу в поисках более привычного и безопасного блюда.

– Ну, если близко к нашим понятиям, его считают консерватором.

– С этого места - подробнее, - попросил Семеныч. С настойчивостью в голосе.

– Это неинтересно. Так, внутренние разборки. Правящая партия. Оппозиция.

– А в перспективе гражданская война?

Понизовский помолчал, задумался на мгновение.

– Кто же знает? Дикари… Видишь ли, они требуют, чтобы Мату-Ити предпринял шаги для назначения протектората. Чтобы остров ушел под руку США. Затем он становится парламентской республикой, вступает в ООН и получает субсидии для развития социальной сферы.

– Это что, всерьез? - Семеныч вытаращил глаза. - Ты нам дуришь головы? Самогона перебрал?

– Я говорю о том, что уже не раз слышал. И о том, что слышал только что от родителей Марутеа.

Она подняла голову, услышав свое имя, и радостно закивала.

– А дальше?

– Дальше все еще прекраснее. Их единственная дочь с первым же рейсом отправляется в Нью-Йорк и поступает в колледж или в проститутки. А здесь… А здесь они строят один отель и один бордель, налаживают серфинг, дайвинг…

– Шахматный клуб обязательно, - вставил я. - Клуб «Четырех коней». Чтоб уж точно Нью-Васюки получились.

– Да ничего не получится, - отмахнулся Понизовский. - Они уверены, что у Мату-Ити водятся денежки. Ну, может, баксов пятьсот у него под подушкой и наберется.

Янка отодвинула от себя тарелку и решительно встала:

– Линять отсюда надо. Пока не поздно. Не знаю, как там отель, а что дурдом здесь уже есть, я не сомневаюсь.

Решительность Яны не осталась незамеченной. Папа с мамой еще шире заулыбались, на этот раз прямо в лицо Яне, и что-то быстро сказали Понизовскому. Тот усмехнулся (человек, который смеется) и перевел:

– А вас, Яна Казимировна, оппозиция в лице будущего правительства просит принять на себя управление отелем. Они говорят, вы так красивы, что отбоя от постояльцев не будет.

17
{"b":"11381","o":1}