ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

· Его жена — я.

· Э-э! Зачем обманываешь? Опыт есть, глаза есть — сюда жен не возят.

В общем, ничего не ново под луной. Для луны. А для влюбленных их история — оригинальное сочинение судьбы, а вовсе не репринтный оттиск. До тех пор, пока над страницей склонились две головы, пока секретом любуются две пары глаз. Стоит вклиниться третьему — и волшебство улетучится.

Но тебе ни к чему рассеивать чары. Твоя задача — получить пропуск в алмазный фонд его прошлого, побиться того, чтобы тебе рассказали историю любви без оглядки на тебя. без нарочитого снижения, так, как это вспоминается наедине с собой или той, что была непосредственной участницей событий. Это больно. В шкафу с приказом замереть и не шевелиться заперта ревность. Она раскрасит щедрыми красками самый блеклый эпизод, заелозит, заскулит, заскребется. просясь на волю. Не выпускай ее, потерпи: идет процесс перетекания чувств, на которые распространяется закон сохранения энергии. Здесь прибавится — там убудет.

Слово великий энергетический вампир и донор. Оно вытягивает из нас нектар и желчь. Оно впрыскивает нам в кровь то и другое. На бытовом уровне:

выплеснул, что накипело, — и на душе полегчало. Собственно, почему? Объективно-то ничего не изменилось. Но слово, рожденное эмоцией, уносит с собой заряд этой эмоции. Недаром паломники давали обет молчания, чтобы ни капли любви к Богу не расплескалось втуне на пути к Нему. Гете признавался, что написание «Страданий юного Вертера» спасло его от самоубийства. Подозреваю, что своим долголетием Софья Андреевна обязана «Крейцеровой сонате».

У чувств есть инстинкт самосохранения. Когда они слабые и он маломощный. Сильные же чувства налагают на уста человека печать. От серьезных потрясений, к коим несомненно принадлежит любовь, мы немеем. Так было во времена Сапфо («…лишь тебя увижу, уж я не в силах вымолвить слова»), в благословенный пушкинский век («но я любя был глух и нем»), так и поныне. С первым признанием начинается утечка. Отсюда не следует, что стоит любовникам онеметь — и им обеспечена вечная страсть.

С каждым выдохом из нас уходит частичка жизни. но мы не перестаем дышать, потому что каждый вдох нам ее дарит.

КОСТЕР В ТУМАНЕ

Он вставляет в замочную скважину ключ и обречено морщится: опять изворачиваться, опять плести небылицы. Он наблюдает, как доверчиво заглатывает очередную порцию лжи его верная спутница, и внутри что-то екает и щемит. Он занимается с нею любовью, и как бы ни была великолепна подпольная подруга, а старый конь борозды не топчет. Он срывается на телефонный звонок и покрывается холодной испариной, когда жене удается первой завладеть трубкой. И трезвое эго подталкивает:

«Эй, парень, а может, ну ее к лешему? Побаловались — и хватит. Баба с воза, — кобелю легче».

Это зреет первый кризис. Его исход часто летален и застигает нас врасплох. Потому что накануне были бурные ласки. Без извещения, что это — прощальная гастроль. А до того — практически никаких симптомов. Ну, чуть оперативней устремляется в ванну, ну чуть компактней стали встречи, ну, чуть реже стал названивать. И только-то.

После объявления приговора нежный палач не отказывается принять на посошок. Зачем отказывать себе в особом наслаждении: сжимать в объятиях тело. В котором резонируют судороги обиды и страсти.

И самого его пьянит сочетание близости и отторгнутости. Коктейль — пальчики оближешь. А давай-ка свернем ему из этих пальчиков кукиш! Нечего потакать половому каннибализму! Понравится, раскушает и начнет время от времени являться за свежим глотком крови. Как тебе участь собаки, которой бросают мясо, обвязанное суровой ниткой, чтобы потом вытянуть угощение из желудка?

Значит, нечего ждать, когда твой залетка положит на кухонный стол вместо цветов свою покаянно-окаянную голову в мучительных зудящих лишаях колебаний. Кому нужна его голова в отрыве от всего прочего? Попробуем уберечь родную плоть от расчленения и вклинимся между светлым вчера и темным завтра со своей рабочей версией развитая действия. Какова она?

Представь, человек собрался на служебный банкет. На улице слякоть, печень побаливает, куда-то плестись, чтобы с фальшивым подобострастием на лице и ненавистью в сердце внимать бесконечным, как караван товарняков, тостам шефа, делать комплименты его стерве-секретарше, поддакивать пьяным откровениям коллег. Гораздо охотней он провел бы этот вечер за рюмкой коньяка у родного телевизора. Но долг есть, к сожалению, долг.

Но вдруг швейцар у парадного подъезда преграждает дорогу:

· Не велено пущать!

Апатию и спесь как ветром сдуло. «Как так — „не велено“! Почему? Вот же пригласительный билет!»

А из зала доносятся взрывы смеха, аплодисменты. «Веселятся, сволочи», — завистливо вздохнет «дор. и ув. тов.», начисто забыв, что полчаса назад шел сюда как на каторгу. Когда же в вестибюль вывалит толпа на перекур — заскачет козликом, замашет из-за саженного плеча аргуса, затокует призывно:

· Здесь я, здесь! Эй, кто-нибудь, шлюпку на воду — человек за бортом!

Соль, разумеется, не в швейцаре. А в том, чтобы пропасть ровнехонько перед финальным кадром. Где Кармен Мариуловна Леско? А нету, ушла с толпой цыганок за кибиткой ко-о-чевой. Позвольте, позвольте, за какой такой кибиткой? Откуда массовка? Массовки не заказывали. С кем играть заключительную сцену? И потом, здесь все перепутано: не она бросает, а ее… Стоп, стоп, стоп! Это никуда не годится. Давайте все сначала. Когда же с третьего или четвертого дубля после метаний, телефонограмм, посланий в дверной щели беглянку таки настигнут, ей не засунут за декольте увольнительную.

Особенно если она в отличной форме и с ангельской улыбкой на устах: Малыш, где ты пропадал? Ах, это я пропадала… Разве? Странно. Впрочем, главное, что мы снова вместе. (А глаза чистые-пречистые.)

Ко всему подлец человек привыкает. Ишь как наловчился жить двойной жизнью: и рыбку ест, и ноги сухие. Там — жена, тут — любовница. А посередине он, надежа и опора, всеми обласканный, всеми любимый, поддерживает мировое равновесие. Какое насыщенное, полнокровное существование! А ты словно в вольере: туда — нельзя, здесь — на цыпочках, там — по-пластунски. Новый год в компании Ширвиндта и Державина. Лишь бы не нарушить его баланс, сохранить вселенскую гармонию. Но «разве я сторож браку твоему?» Сидеть скрючившись на краешке чужого гнездышка очень неудобно — ноги затекают, суставы немеют, кровообращение нарушается. А если сменить позу и немного размяться? Самой организовать мини-путч, который, как свидетельствует история, весьма успешно способствует смене правительства?

Итак, акт первый. Откашлялись, сгруппировались и сняли трубку:

· Такая-то? Хочу сообщить вам, что ваш муж нам, ох, простите, вам изменяет. Кто я? Такая же обманутая страдалица. Потому и звоню. Не верите, хотите убедиться? Нет ничего проще сегодня там-то и там-то у них назначено свидание.

В конце берется торжественная клятва сохранить в тайне источник информации. Не из-за угрозы мести — для жены это не аргумент, — а ради дальнейшего плодотворного сотрудничества.

Акт второй: супружеская чета в напрасном ожидании — зрелище, достойное кисти Босха или карандаша Бидструпа. Какие переливы красок, какая гамма чувств при общей скульптурной неподвижности группы! Слышен мощный гул, точно от двух трансформаторных будок. Это гудят высоковольтные провода нервов. Хрясть! Хрясть! Знатные оплеухи. Жена не вынесла — значит, недалече истерика, валидол и беспорядочное отступление.

Назавтра с темными кругами бессонницы, всклокоченный и разбитый, надежда и опора будет давить до посинения кнопку твоего звонка. Но ответит ему только эхо. тебя снова нет, распалась на атомы, как андерсоновская Русалочка. Ничего, ничего, пусть поварится в котле с кипящей смолой женской ревности, пусть пройдет все фазы готовности: от покаяния до медленного озверения и буханья дверью.

Акт третий: после скитаний по приятелям, с недельной щетиной, желтыми белками и урчанием в желудке изможденный дезертир, размахивая белым флагом, возникает на пороге родной крепости с заявлением о полной капитуляции. Его принимают, моют, бреют, кормят. Отогретый и сытый, он возлежит на знакомом диване в сиянии радужных прожектов, умиленный и размякший. Но рано, рано грешник напялил нимб — не все счета оплачены, индульгенция признана фальшивой и предана публичному сожжению.

22
{"b":"11388","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Все девочки снежинки, а мальчики клоуны
По кому Мендельсон плачет
Синий лабиринт
Миры Артёма Каменистого. S-T-I-K-S. Окаянный
Последнее прости
Черный вдовец
Продавец обуви. История компании Nike, рассказанная ее основателем
Царство мертвых
Последние Девушки