ЛитМир - Электронная Библиотека

Вероятно, я был все в том же настроении духа, когда мы подъехали к заставе, но Париж показался мне гораздо шумнее обыкновенного.

Колымага остановилась на минуту перед заставой. Таможенные ее осмотрели. Будь это баран или бык, которых везли бы на бойню, мы поплатились бы здесь деньгами, но человеческая голова не платит пошлин: нас пропустили.

Миновав бульвар, колымага на рысях пустилась по тем старинным извилистым улицам предместья Сен-Марсо и острова Сите, которые змеятся и перерезывают одна другую, как тысячи дорожек в муравейнике. На мостовой этих узких улиц карета поехала так шибко и так громко, что я уже ничего более не слышал. Когда я поглядел в маленькое четырехугольное окошко, мне показалось, что прохожие останавливались, чтоб взглянуть на карету, и что целые толпы детей бежали за ней следом. Мне также показалось, что иногда и кое-где на перекрестках какой-то человек или старуха в рубище, а то и оба вместе, держали целую связку печатных листков и что прохожие бросались на эти листки с открытыми ртами, как будто для того, чтоб вскрикнуть.

Половину девятого били палатские часы, когда мы въехали на двор Консьержери. Вид этой громадной лестницы, этой черной часовни, этих мрачных ворот обдал меня ледяным холодом. Когда карета остановилась, я уж думал, что остановится и биение моего сердца, однако ж, собрался с силами.

Дверца отворилась с быстротою молнии; я выскочил из подвижной тюрьмы и скорыми шагами вошел под своды между двумя рядами солдат. На моей дороге успела уже собраться толпа.

XXIII

Пока я проходил по публичным галереям Дворца правосудия, я чувствовал себя почти свободным: ничто не стесняло меня, – но вся решимость оставила меня, когда открылись передо мною низкие двери, секретные лестницы, внутренние переходы, длинные коридоры, душные и глухие, куда входят одни только осуждающие или осужденные.

Экзекутор продолжал провожать меня. Священник ушел, обещав прийти через два часа: у него были какие-то дела.

Меня ввели в кабинет директора, в руки которого сдал меня экзекутор. Они поменялись. Директор попросил его подождать немного, объявив, что у него есть дичь, которую сейчас же нужно свезти в Бисетр с обратным поездом кареты. Без сомнения, это был нынешний осужденный, который нынче вечером ляжет на мою же связку соломы.

– Очень хорошо, – сказал экзекутор. – Я подожду немного; мы составим два протокола разом, и дело будет в шляпе.

А меня между тем посадили в маленький кабинет, примыкающий к директорскому, и там заперли совершенно одного.

Не знаю, о чем я думал и сколько времени там пробыл, как вдруг раздавшийся над самым ухом моим хохот вывел меня из задумчивости.

Вздрогнув, я поднял глаза. Я был уже не один в кабинете: какой-то человек лет пятидесяти пяти стоял передо мною – среднего роста, морщинистый, сгорбленный, поседевший, с широкой костью, со взглядом серых глаз исподлобья, с горькой улыбкой на лице, грязный, в отрепьях, полунагой, отвратительный.

По-видимому, дверь отворилась, выплюнула его, потом снова затворилась, а я и не заметил этого. Кабы смерть-то приходила так!

Несколько секунд мы пристально глядели друг на друга: он, продолжая свой смех, походивший на хрипение; я – полуудивленный, полуиспуганный.

– Кто вы? – спросил я его наконец.

– Странный вопрос! – ответил он. – Отпетый!

– Отпетый? Что это значит?

Вопрос этот удвоил его веселость.

– Это значит, – вскричал он захлебываясь от хохота, – что Шарло [5] будет играть в мяч моею сорбонною через шесть недель, точно так же как твоим пнем через шесть часов. Ха-ха! Понял на- конец?

И в самом деле я побледнел, волосы у меня встали дыбом: это был другой осужденный, нынешний, тот, которого ждали в Бисетре, мой наследник.

Он продолжил:

– Что делать? Вот тебе моя история: я сын отличного вора; жаль, право, что Шарло вздумалось в один прекрасный день подвязать ему галстук. Это было, когда еще царствовала, милостию Божиею, виселица. На шестом году у меня не стало ни отца, ни матери; летом я вертелся колесом в пыли на больших дорогах для того, чтоб мне бросили су из окон проезжавших карет; зимой бегал по грязи босиком, дуя в посиневшие от холода руки; сквозь прорехи панталон виднелось голое тело. Девяти лет я уже начал запускать грабли [6]; то залезу в карман, то слуплю с кого-нибудь кожу [7], – десяти лет был воришкой, а потом, я кое с кем познакомился и в осьмнадцать стал мазуриком: взламывал лавки, подделывал вертушки [8]. Меня схватили, лета были подходящие, и сослали на галеры. Каторга штука тяжелая: спишь на голых досках, пьешь колодезную воду, ешь черный хлеб да таскаешь за собою глупое ядро, которое ни к чему не служит. А палочные да солнечные удары! Заметь, что тебя всего выбреют, а у меня волосы были такие славные, густые… Ничего, вытерпел! Пятнадцать лет проходят скоро: мне было тридцать два года. Вот в одно прекрасное утро дают мне подорожную и шестьдесят шесть франков, что я скопил в пятнадцать лет каторги, работая по шестнадцати часов в день, по тридцати дней в месяц, по двенадцати месяцев в год. Нужды нет. Мне хотелось сделаться честным человеком с шестьюдесятью шестью франками, а под моим рубищем скрывалось более добрых чувств, чем под рясой иного аббата.

Но паспорт, черт его побери, был желтый, и на нем еще вверху было написано: «Отпущенный каторжник». Нужно было его показывать везде, где ни проходил, и каждую неделю предъявлять меру той деревни, где меня водворили. Славная рекомендация! Каторжник! Я всех пугал, малые дети от меня прятались, и двери затворяли у меня под носом. Никто не хотел дать мне работы. Проел я свои шестьдесят шесть франков; нужно было чем-нибудь жить. Показывал руки, годные для работы, – меня не хотели слушать; продавал свой день за пятнадцать су, за десять, за пять. Куда! Что будешь делать? Раз меня мучил голод, я локтем выбил стекло в булочной и взял хлеб, а булочник взял меня. Я хлеба не ел, а был сослан на вечные галеры, с тремя буквами, прожженными на плече: покажу, коли хочешь. Это правосудие называется у них рецидивом. Таким образом, я стал пригнанною клячею [9]. Поместили меня опять в Тулон, на этот раз с зелеными колпаками [10]. Нужно было утечь. Для этого понадобилось проломать три стены, подпилить две цепи; у меня был гвоздь, и я утек. Сделали тревогу, запалили из пушек, потому что наш брат каторжник, что твой кардинал, одетый в красное: за нами палят, когда мы выезжаем. Только они стреляли по воробьям. На этот раз не было желтого паспорта, да не было и денег. Я встретил товарищей, которые тоже потерли лямку или перегрызли цепь. Их голова предложил мне место в своей шайке: они резали по большим дорогам. Я согласился и стал тоже резать, чтоб жить. Грабили и дилижансы, и дорожные кареты, а иногда и какого-нибудь прасола верхом. Деньги отбирали, лошадей с каретой отпускали, а человека хоронили где-нибудь под деревом, стараясь, чтоб не высовывались ноги, потом плясали над могилой, чтоб умять немного землю. Так уж я и состарился, проживая в кустарниках, засыпая под открытым небом, гонимый из одного лесу в другой, но по крайней мере свободный и независимый. Такой или другой – всему есть конец. В одну прекрасную ночь нас всех накрыли жандармы. Товарищи разбежались, а я, постарше их, остался в когтях этих кошек с треугольными шляпами. Меня привели сюда. Я прошел уже все ступеньки этой лестницы, кроме одной. Что платок украсть, что человека убить – для меня уже было все равно: кроме палача, мне ничего не оставалось. Дело мое было коротко. Правда и то, что я уже состарился и ни к чему более не годен. Отец мой женился на вдовушке, а я удалюсь в монастырь безголовых отшельников [11]. Вот и все, товарищ.

вернуться

5

 Палач (жарг.).

вернуться

6

 Руки (жарг.).

вернуться

7

 Стащу шинель (жарг.).

вернуться

8

 Ключи (жарг.).

вернуться

9

 Меня опять привели на каторгу (жарг.).

вернуться

10

 С осужденными на вечные галеры (жарг.).

вернуться

11

 Мне отрубят голову на гильотине (жарг.).

9
{"b":"11428","o":1}