ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Да, все это, без сомнения, превосходные произведения зодчества. А если к ним прибавить удивительно красивые, разнообразные и веселые улицы, вроде улицы Риволи, то смело можно надеяться, что когда-нибудь Париж с высоты птичьего полета представит глазу то богатство линий, изобилие деталей, приятное разнообразие видов, ту величавость в простоте и оригинальность в красоте, которые отличают шахматную доску.

Между тем, каким бы прекрасным ни казался вам современный Париж, восстановите мысленно Париж пятнадцатого столетия; вообразите этот лес башен, колоколен и стрел; разбросайте их по городу, оторвите от оконечностей островов, обвейте вокруг арок мостов Сену с ее зелеными и желтыми заливчиками гниющей воды, переливающимися ярче, чем кожа змеи; нарисуйте на голубом фоне неба готический профиль старого Парижа; заставьте выступить его контуры сквозь пелену зимнего тумана, цепляющегося за его многочисленные трубы; окуните его в ночной мрак, полюбуйтесь на эту причудливую игру света и тени в лабиринте его зданий. Бросьте на него полосу лунного света и посмотрите, как она выделит в тумане большие головы башен; или же возьмите этот черный силуэт, оживите игрою тени множества острых углов, шпилей и зданий и заставьте его сразу выступить еще более кружевным, чем внутренняя челюсть акулы, на медном небе заката, а затем сравнивайте.

Если же вы желаете получить от старого города впечатление, какого никогда не будет в состоянии дать вам новый Париж, то поднимитесь пораньше утром, в большой праздник, например в первый день Пасхи или на Троицу, на один из возвышенных пунктов, господствующих над всей столицей, и ждите пробуждения колоколов. Вот вы дождались этого момента, когда по сигналу неба, данному первым солнечным лучом, брызнувшим над горизонтом, сразу дрогнут все эти сотни колоколен. Сначала от одной церкви к другой понесутся редкие удары колоколов, как в оркестре перед началом увертюры проносятся отдельные звуки. Потом, смотрите, – ведь в некоторых случаях и ухо может смотреть, как глаз, – с каждой колокольни сразу поднимется столб звуков, облако гармонии. Пока еще вибрация каждого колокола поднимается к ясному утреннему небу как бы отдельно, чистым, кристаллическим звуком, но понемногу эти звуки, усиливаясь, сливаются в одно целое и соединяются в один великолепный аккорд. Теперь с бесчисленных колоколен несется сплошное звучное гудение; оно волнами расстилается над Парижем, и далеко за его пределы несутся отзвуки его могучих раскатов. Это море гармонии не хаотично. Несмотря на всю свою ширину и глубину, оно все-таки остается как бы прозрачным. Вы свободно можете проследить, как в нем змеиными изгибами проносятся отдельные группы звуков, брызжущих из прорезов колоколен; можете расслышать диалог важного басового колокола и суетливо-крикливого тенорового; можете видеть, как с одной колокольни на другую перелетают октавы, как легко возносятся крылатые, пронизывающие ноты серебряного колокола и как грузно падают глухие звуки деревянного; можете любоваться роскошными переливами и гаммами всех семи колоколов церкви Святого Евстафия, гаммами, то повышающимися, то понижающимися. Временами в этот концерт звуков врываются неизвестно откуда несколько ясных, звонких нот и, отчетливо прозвучав, снова поспешно исчезают, сверкнув молниеносными зигзагами в этом океане благовеста. С одного горизонта несется дребезжащее и крикливое пение колоколов аббатства Сен-Мартена, с другого ему отвечает грубый и зловещий голос Бастилии. Дальше гудит басом Луврская башня. Царственные колокола Дворца правосудия беспрерывно во все стороны шлют лучезарные трели своих чистых голосов, покрываемых по временам тяжелыми ударами большого колокола собора Богоматери. От этих ударов трели рассыпаются еще звонче и брызжут, точно искры на наковальне при ударах тяжелого молота. В известные промежутки бесконечно разнообразными сочетаниями проносятся струи звуков, изливаемые тройным набором колоколов церкви Сен-Жермен-де-Пре. Иногда вся эта масса чудных звуков вдруг как бы расступается, чтобы пропустить налетающую с колокольни церкви Благовещения фугу, которая тотчас же разлетается звездными брызгами. А снизу, из самой глубины этого оркестра, вам смутно слышится пение, которым в эту минуту полны церкви и которое пробивается наружу сквозь их гулкие своды. Да, такую оперу, бесспорно, стоит послушать. Днем Париж шумит говором; ночью он дышит, а теперь вы слышите, как он поет. Прислушайтесь же к этому чарующему ухо трезвону парижских колоколов. Присоедините к нему немолчный гул полумиллионного населения, вечный ропот реки, неумолкаемые вздохи ветров, внушительный и далекий квартет четырех рощ, расположенных на окаймляющих горизонт холмах, подобно трубам гигантских органов; заглушите этой как бы полутенью все, что может быть грубого и резкого в городском трезвоне, – и скажите, положа руку на сердце, знаете ли вы что-нибудь более богатое, более радостное, более яркое и ликующее, чем это смятение колоколов, чем этот очаг музыки, чем эти десять тысяч медных голосов, поющих вместе и возносящихся из гигантских каменных флейт в триста футов высотой, чем этот город-оркестр, чем эта симфония, создающая шум бури!

Книга четвертая

I. Добрые души

За шестнадцать лет до описываемых нами событий, в одно прекрасное утро в Фомино воскресенье, в соборе Парижской Богоматери после обедни было найдено какое-то маленькое, живое существо. Оно лежало в деревянных яслях, вделанных в пол паперти, налево от того исполинского изображения святого Христофора, на которое так благоговейно смотрела с 1413 года каменная коленопреклоненная фигура рыцаря, мессира Антуана Дезэссара. Статуя стояла вплоть до того времени, когда умные люди нашли нужным убрать и изображение святого, и статую молящегося.

По издавна существовавшему обычаю, в эти ясли клали подкидышей, поручая их общественному милосердию. Отсюда каждый желающий мог взять подкидыша на воспитание. Перед яслями стояло медное блюдо для подаяния.

Подобие живого существа, лежавшее на досках в Фомино воскресенье 1467 года, очевидно, сильно возбуждало любопытство столпившейся вокруг яслей довольно густой кучки людей. Кучка эта состояла большею частью из представительниц прекрасного пола, преимущественно старух.

Среди этих женщин особенно выделялись четыре старухи, стоявшие у самых яслей и низко наклонившиеся над ними. Судя по длинным серым одеяниям монашеского покроя, старухи принадлежали к какой-то благочестивой общине. Я не вижу причин, почему бы не передать потомству имен этих четырех скромных и почтенных особ. Их звали: Агнеса ла Герм, Жанна де ла Тарм, Генриетта ла Гольтьер и Гошер ла Виолет. Они все были вдовы и состояли при обители Этьен-Годри.

С разрешения своей начальницы и согласно уставу Пьера д’Айльи старушки пришли в собор слушать проповедь.

Однако, соблюдая в точности устав Пьера д’Айльи, достойные монахини, с другой стороны, самым бесцеремонным образом нарушали правила Михаила де Браша и кардинала Пизского, жестоко предписывавшие им молчание.

– Что это такое, сестра? – говорила Агнеса своей соседке Гошер, рассматривая маленькое создание, которое с визгом корчилось в яслях, видимо испуганное множеством устремленных на него глаз.

– Что же это будет с нами, если стали появляться на свет такие дети! – сказала Жанна.

– Я не знаю толку в ребятах, – продолжала Агнеса, – но думаю, что на такого ребенка грешно даже и смотреть.

– Да это вовсе и не ребенок, Агнеса.

– Это неудавшаяся обезьяна, – заметила Гошер.

– А по-моему, это какое-то знамение, – произнесла Генриетта ла Гольтьер.

– В таком случае, – подхватила Агнеса, – это уже третье чудо за нынешний месяц. Ведь прошло не больше недели, как обервильская Богородица так чудесно наказала нечестивого странника, который кощунствовал перед ее изображением. А то было вторым чудом в этот месяц.

– Этот подкидыш – настоящее страшилище! – воскликнула Жанна.

33
{"b":"11429","o":1}